Книга Обрученные судьбой, страница 668 – Марина Струк

— Я тебя придушу! — прошипел Владислав, а глаза невольно выдали с головой, что только пустая угроза то. И она улыбнулась ему, совершенно отчего-то не чувствуя страха перед хищниками, что по-прежнему готовились к нападению.

Двое их волков, молодые видно, сорвались с места и побежали за лошадью в глубину леса, остальные следуя тому, что подсказывал им инстинкт, остались на месте, чтобы растерзать более слабых противников. Особенно этим желанием горел вожак напавшей стаи, крупный хищник, повидавший, судя по его размерам, немало лет и зим. Этого хищника и предстояло убить в первую очередь, сбивая стаю с толку, пуская сумятицу, а то и страх в их ряды.

Ксения знала это. Как знала то, что он будет сейчас бросаться на них первым. Причем, будет атаковать именно ее, несмотря на то, что у нее в руках оружие. Ведь она убила его пару, она читала это в глазах хищника, что не отрывая взгляда, подходил к ней медленно, скаля зубы и угрожающе рыча. Пальцы вдруг стали совсем деревянными, а стрела не входила на место, то и дело падала в снег. Они одновременно были готовы к атаке — и волк, и Ксения, наконец-то зарядившая стрелу. Но волк прыгнул на долю мига ранее, чем она стала поднимать самострел для защиты.

На Ксению тут же навалился Владислав, закрывая ее своей широкой спиной от нападения хищника, и она закричала в голос от ужаса и отчаянья, понимая, что это конец, им не отбить волков, что ныне острые зубы вцепятся в спину Владислава, разрывая ткани жупана и кунтуша, вгрызаясь в мышцы.

И вдруг ее крик растворился в том шуме, которым наполнилось место этого побоища: ржание лошадей, скулеж и рычание волков, мужские крики, лязг оружия. Она замерла, растерянная, не понимающая, что происходит ныне на поляне, выползла из-под ставшего вмиг тяжелее обычного Владислава, испугавшись, что того все же настигла старуха костлявая, забирающая души людские. Настигла через острые зубы вожака волчьего.

Но нет, волк лежал чуть поодаль от них, сбитый стрелой московитской из самострела. Владислав же дышал, пусть тяжело, с каким-то странным присвистом, а на шее, обнажившейся в расстегнутом вороте жупана, медленно билась тоненькая жилка. Вид этой жилки вдруг заставил ее расплакаться, разреветься в голос. Впервые за все время, что прошло с рассветного часа. Она гладила широкую грудь Владислава, его плечи и плакала в голос.

— Помер, что ли? — спросил Михаил, опускаясь рядом с ней на корточки, сунул ладонь под застывшую от мороза окровавленную полу жупана. — Живой он, Ксенька. Слышишь, живой! Такого не прибрать так просто!

Ксения вдруг приникла к брату, прижалась со всего маху, пряча слезы у него на плече, и он принял сестру в свои объятья, коснулся губами ее растрепанных волос.

— Ты чего вернулась-то? Я ж видел — уехала вроде, только выдохнул, — а потом прошептал ей в волосы глухим шепотом. — Прости, что оставил тебя, Ксеня, ныне.

— И ты прости, что оставила тебя и родичей, — откликнулась та. — И что оставляю — тоже прости. А что вернулась — так нет мне иного пути, как не с ним…

— Так и понял я, когда тебя тут подле него, сирого {1}, заприметил перед волками. Знать, в самое сердце упал тебе, раз самоохотно {2} душу готова отдать, — ответил Михаил, а потом помог ей встать на ноги. — Мы вас версты две проводим от леса, все лучше будет. Но ехать нынче же надобно — тьму крови твой лях на снег вылил, довезти бы… Ну-ка, не реви сызнова! Довезем! Не пора еще ему на упокой, не пора, говорю! Мужик он сильный. Что ему дыра-то та? Затянется, выправится… Еще краше прежнего будет!