Книга Обрученные судьбой, страница 659 – Марина Струк

Взяла с собой в торбу и рубаху маленькую, в которой когда-то Андрусь по двору бегал. В память о том, что оставляет здесь, за спиной, уезжая.

А вот большую мужскую рубаху не сложила, оставила, словно отрекалась от прошлого своего. Андруся она желала вспоминать, а вот мысли о Владиславе причиняли ныне такую боль, что воскрешать память о нем в той стороне она не желала. И платье оставила то самое, из дивного переливчатого шелка, в котором когда-то встречала Рождество в Заславском замке и которое валялось на полу спальни ордината в ту последнюю ночь. Каждый поцелуй тогда, каждое касание руки словно огнем были выжжены на сердце, и Ксения подозревала, что даже если она оставит все свидетельства ее любви здесь, она никогда не забудет. Не сможет.

В гриднице, когда она вышла из своей спаленки, сидели, словно воробьи на жердочке, подле друг друга на лавке Ежи и Эльжбета. Он хмурил брови и дымил чубуком, а она дремала, положив голову ему на плечо, ладонями прикрывая большой живот. Когда тихонько скрипнула дверь спаленки Ксении, они оба повернули к ней головы, взглянули на вошедшую в гридницу и так не отводили глаз, пока она переступала порог.

— Знать, верно, едешь, — проговорила Эльжбета, при помощи Ежи поднимаясь на ноги, и заплакала беззвучно, когда Ксения кивнула в ответ, сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок слез.

— Ты прости меня, Касенька, коли я виновна пред тобой, — проговорила она после того, как поплакав у плече друг друга, женщины прощались у порога гридницы. — Я к тебе душой прикипела, как дочери своей. Да только как с дочерьми-то беседы вести, так и не научилась — мальцы только были у меня. Святая Дева да не оставит тебя, моя хорошая, добрая девочка! Она поможет тебе, направит на путь истинный, куда бы тот не вел. И помни, Кася — коли Московия для тебя землей отчей была предназначена была по праву рождения, то эта земля матерью пыталась стать. Пусть не родной, пусть била когда-то, но и хорошее пыталась принести тебе, не только худое. И я верю, что стала бы она тебе не менее родной, коли б осталась ты…

— Спаси и сохрани тебя Господь, Эльзя, — прошептала Ксения, в последний раз обнимая ту, целуя троекратно в щеки на прощание. — И дитя твое тоже пусть хранит. Я буду молиться за вас. Каждый день. И Андруся… Андруся моего береги, коли доведется то. И скажи ему, что мамина любовь всегда будет с ним. Где бы ни был он. И где бы ни была я…

— Кася… — начала Эльжбета, но Ксения прочитала по глазам, что та начнет ее уговаривать остаться, переменить решение, потому и резко развернулась, шагнула за порог, а после из сеней — на двор, где холоп уже держал узду оседланной Ласки.

— За лошадь, дар твой, благодарю тебя, — проговорила она Ежи, ступившему на двор вслед за ней.

— Я провожу тебя до места, — упрямо повторил Ежи то, что твердил неустанно, пока они в доме были. Но и как и прежде, Ксения покачала головой. Кто ведает, что случится, коли московиты с ляхами лицом к лицу встанут? Стерпит ли Ежи, что брат тайком в его землях ходил? Уймут ли и брат, и пан отец названный обиды, что в душе каждый лелеет?

— Я одна поеду. Так надобно, — а потом даже ахнуть не успела, как сгреб ее в объятия Ежи, сжал в руках, пряча подозрительно блестевшие глаза свои в меховом околыше ее шапки.