Онлайн книга «Обрученные судьбой»
|
— Не ведает о том Добженский, — ответил Ежи. — Не ведает. И имени своего на договоре о посаге и вено не ставил. — Но ведь и без него могло то свершиться? Разве нет? Владек ведает, что пан Тадек откроет мне все, коли потребуется, вот мог и без того обойтись, — Ксения сжала руки. — А про ткани спросил? Скарбница ведь в руках пана Тадеуша. Плата за ткани не могла пройти мимо его глаз. Это была ее идея расспросить Добженского о тканях. Ведь если гафорки уже вовсю делали свою работу перед Сретеньем, знать, и ткани были куплены не так давно для того, и жупан сам пошили в прошлом месяце. — Были ткани, Кася, — еле слышно ответил Ежи. — Много тканей, оттого и запомнилось та покупка пану Добженскому. Золотом платил купцам. Среди рулонов — итальянский бархат и шелк с Востока. Оба рулона цвета кости. Ксения едва не ахнула, услышав эти слова. Значит, верно судачили гафорки, не зря языками чесали. Бархат — на жупан, а шелк, этот дивный материал, явно для женского платья куплен. Нет, быть того не может! Не может! — Скажи же мне! — прошипела она сквозь зубы, задыхаясь от боли и злости. — Скажи, что не может он так поступить! Скажи, что ошибаемся мы! — Правду нам только Владислав ныне скажет, — устало потер веки Ежи. — Только он знает, что на сердце у него и Езус. Я напишу к нему. Но Ксения только головой покачала, внезапно обмякнув на скамье. Сил не осталось. Знать, это конец для нее. Уже не властна она над сердцем его, нет в его сердце ни любви к ней, ни даже жалости, раз так жесток — не успел проводить со двора, как к алтарю собрался другую вести. Остыл он за эти годы. А ночь та, что казалась тогда Ксении волшебной, наяву вышла совсем не такой. И света там не было, привидевшегося ей, и очарования того… — Это ты виноват! — прошипела она в лицо Ежи, уходя к себе в спаленку, чтобы выплакать боль, свернувшуюся узлом в ее груди. — Ты и пан бискуп! Снова задурманили мне голову словами, снова заставили поверить своим речам. «Подожди! Он непременно придет! Только подожди!» Вот и дождалась! Ничему не научила меня недоля лет и зим последних! Дура я! — Что ты делать будешь? — тихо спросил Ежи, будто и не слышал ее слов, произнесенных в тишине гриднице. — Видишь, какой глубокой обида оказалась, что нанесли мы, какой шрам оставила незаживающий. Надо верить, что затянется тот пусть и тонкой кожицей, да приедет сюда Владислав. Верь этому, как я верю. А коли не приедет до Пасхи, то надо тогда в Заслав ехать, о прощении простить. Вот минет Пасха, и поеду я в град. В ноги ему упаду, покаюсь в вине своей. — Езжай, умоляй! — резко ответила Ксения. — А пани за панами на коленях ползать не должны! — Бывает за вина, за которую не стыдно на колени упасть. Да еще перед человеком, которому сердце отдано, — так же резко ответил Ежи, и она отшатнулась от него, качая головой. — Нет! Нет… не надобно слушать слова ваши было, не надобно, — шептала она. — Осталась бы в Замке, уговорила бы. А так… Ехать на поклон, когда он такое задумал… Я за него землю отчую оставила, родичей. И его потом оставила… только за благо его. Как он может? — А он, думаешь, мало пред тобой голову склонял?! — поднялся вдруг на ноги Ежи, перевернув табурет этим движением. — Сколько он кланялся… сколько творил то, что ты желала! Дурнем себя выставлял перед всеми! Мало того? Не пора ли самой поклониться? |