Книга Обрученные судьбой, страница 546 – Марина Струк

Анджей. Андрусь. Ее Андрейка, как иногда называла сына Ксения на московитский лад, когда они были наедине. Когда тот был еще совсем младенцем {2}, не обращал внимания на то странное имя, на чужую речь в колыбельных, которые напевала ему мать перед сном, ни на то, что крест на ее груди другой, что не в костел ходит на службы. А уже ближе ко времени постригов, когда миновало его четвертое лето, стал многое подмечать, проявлять свое любопытство по поводу того, что окружало его. Ксения порой удивлялась его уму и речи, столь несвойственной детям его возраста. Словно Анджей был мудрым человечком, заключенным по воле Божьей в маленькое тело ребенка. Началось все с вопросов о небе и земле, о лесе и о зверях, населявших его, а закончилось вопросами о Иисусе Христе и вере и различием распятий, что висели на груди у матери и Анджея.

— Оно такое дивное, — прошептал он тогда, касаясь пальчиком серебряного креста, украшенного бирюзой. — Почему у меня другое?

Ксения замерла, обдумывая ответ, а потом взлохматила волосы сыну, чмокнула его в нос.

— Потому что я в другую церковь хожу, оттого и другое.

— Но ты ведь тоже в Езуса и святую Марию веришь? — не унимался мальчик, беря распятие матери на ладошку и проводя пальчиком по контуру православного креста.

— Верю, Андрусь.

— Тогда почему у нас костелы и распятия разные, коли мы вдвоем верим в Езуса и святую Марию? — удивился Анджей, и Ксения не нашлась, что ответить на это, помолчала, собираясь с мыслями и в итоге посоветовала сыну задать этот вопрос ксендзу после воскресной мессы, куда его отвезет пани Эльжбета и пана Лешко.

Ксению позднее застал врасплох и вопрос о том, почему мать на другом наречии иногда говорит, когда другие его не знают, Анджей спрашивал и Збыню, и пана Лешко, и остальных. Пан Лешко, правда, знает несколько слов, но они не схожи с теми, которые мальчик слышал в тихих грустных песнях, что напевает изредка мать. Как не была к другому вопросу, самому важному для Андруся.

— Мама, а мой тятя… он какой? — вдруг задал вопрос Анджей, когда они укладывались на ночь пару месяцев назад. В тот день на дворе пана Смирца провели обряд постригов и сажания на коня маленького панича, так удививший Ксению схожестью с тем, что она наблюдала когда-то в отчей земле.

В одно из воскресений, после визита на мессу в костел, куда мальчика возили либо Ежи, либо Эльжбета и пан Лешко, если пан Смирец был в отъезде, вышли все на двор, залитый солнечным светом — и холопы, и паны, и даже соседи-шляхтичи приехали поглядеть, как дите в панича перейдет да на праздничный обед после.

Сам Анджей был белой рубахе, как и положено мальцу. Его вела за руку мать — гордо глядевшая на него подозрительно блестевшими глазами. Она и подвела его к Ежи, который и сам едва сохранял серьезное выражение лица, приличествующее моменту. Тот взял в руку большие ножницы и отрезал длинные пряди светлых волос Андруся по самые уши. Одну из них сохранят в обереге для ребенка, другие же зароет в землю мать Андруся в укромном месте.

Помог Ежи облачиться Анджею в маленький жупан, завязал пояс крепко. А после легко поднял да посадил в седло своего валаха, вручил поводья в маленькие ручки.

— Не боишься, Андрусь? — ласково спросил тогда Ежи мальчика. Его глаза подозрительно повлажнели в этот миг, ведь панич был так похож сейчас на своего отца, когда того впервые посадили на коня на замковом дворе. Своей статью, своим взглядом пронзительным из-под длинных ресниц и темно-русых бровей.