Книга Обрученные судьбой, страница 41 – Марина Струк

Хорош был собой жених — светловолосый, с аккуратно постриженной бородой, широкоплечий, в алом кафтане с золотыми петлицами. Такой же золотой пояс, плод рукоделия невесты, подчеркивал его стать. Но невеста…

Невеста была изумительно красива в расшитых золотой нитью парчовых сарафане и душегрее, богато украшенном кокошнике да в ожерелье золотом — широком и тяжелом. Богат, богат Никита Василич, шептались гости на свадебном пиру, кивая на роскошь убранства его дочери да угощения, от которых ломился стол.

И только мамки вздыхали горько, украдкой оглядывая бледную невесту, что сидела за столом, не поднимая своих голубых глаз. Ни слезинки ни проронила их касатка за эти дни, не выла вытие, согласно традиции, не причитала. Только смотрела куда-то вдаль, будто оглашенная, бледная и исхудавшая. Ох, знать тогда наплачется в браке своем, ведь неспроста на Руси поверье ходит — чем больше слез прольешь во время свадебных дней, тем меньше ждет их после.

Лишь одна слезинка скользнула по щеке Ксении. Когда мамки сняли с нее кокошник невесты, укрывшись за небольшой ширмой, расплели ей косу ее девичью, чтобы после сплести две новые, скрутить их, спрятать под повойником да кикой золотом украшенной под стать сарафану и душегрее невесты.

С этого момента она более не девица Ксения Калитина. Отныне она — Ксения Северская, жена боярина Северского.

Будь ты проклят, лях, навеки веков! Пусть настанет тот день, когда ты почувствуешь, как твое сердце разорвется на куски от боли потери и предательства. И ты поймешь, как плакала моя душа, когда ты предал меня. Этот день настанет! Я клянусь тебе в этом!

1. головной убор, пришедший с востока и являющийся разновидностью известной нам тюбетейки. Прикрывала часть головы. Богатые носили его в доме и даже спали в нем

2. Гроб — могила (польск.)

Ксения проснулась от сильного толчка, что почувствовала даже сквозь глубокий сон, в который провалилась под утро. Взбудораженная тем, что слышала ночью, она еще долго лежала без сна, едва не подскакивая на месте при каждом шорохе, что доносился до нее. Снова и снова прокручивала она в памяти эти несколько слов, что были произнесены в ночной тишине, отмечая интонацию, размышляя о том, как это может отразиться в дальнейшем на ее судьбе.

Значит, Владислав узнал ее. Сомнений не было более. Как и в том, что по-прежнему помнит ее. А может, даже и… любит?

Ксении удалось заснуть, когда полоска между бархатными занавесями, задернутыми на оконце возка, стала постепенно светлеть. Вот потому-то она с трудом разлепила веки, хотя так сильно хотелось смежить их и снова провалиться в сон, понимая отчетливо, что раз возок двинулся с места, то поспать спокойно, когда возок едет по такому ухабистому пути, ей уже не удастся. Сквозь щелку в занавесях оконца пробивались яркие солнечные лучи, значит, солнце уже поднялось, значит, тронулись не после рассвета, а гораздо позже.

Ксения с неудовольствием отметила, что женщинам не дали даже времени привести себя в порядок после ночи, хотя стояли долго после того, как солнце поднялось. Она не преминула высказать все это Марфуте, в темноте возка тайком от любопытных глаз снявшей с головы убрус и поправляющей растрепавшиеся за ночь косы.

— Ну, так долго ждали, боярыня, пока ты пробудишься, — ответила та. — А ты все спала и спала. Будто тебя опоили чем. Лях усатый, дядька этого, молодого, зол был сильно, что на месте стоим так долго, ругался шибко. Молодой же только отмахивался от него, мол, успеем еще в путь тронуться, — Марфута вдруг склонилась поближе к Ксении и прошептала, будто кто-то еще ее мог услышать в этом шуме, что стоял вкруг них. — А тронулись в путь мы, так как за леском, что справа от нас, ляшские соглядатые заприметили отряд русский. Боярин наш что ли? Знать, вышли в дозор и обнаружили ляхов.