Книга Обрученные судьбой, страница 374 – Марина Струк

Колымага тронулась с места, скрипя колесами по хрустящему снегу, а Ксения задумалась над словами Ежи. Разве возможно то, что пани Элена была бы против, коли жива была бы? Разве не рада была бы, что ее невестка той ж веры, что и она? А потом вспомнила все ссоры и разногласия родителей Владислава и их разрыв. Нет, у нее будет другая судьба, Ксения уверена в том твердо. Владислав не такой, как его отец, а она не станет совершать такой ошибки, как сделала пани Элена, покрестив дочь в греческую веру.

Обратный путь в Заслав занял гораздо больше времени, чем путь в Белоброды — четыре дня против одного. Ежи решил, что Ксения поедет в колымаге, хотя по ставшему снегу, уже такому твердому и плотному, обычно ездили в санях. Дорогу основательно замело за эти дни метелей, а колеса — не полозья, часто застревали в снегу, и гайдукам приходилось спешиваться, толкать тяжелую колымагу из очередного сугроба.

— Неужто нельзя было в Белобродах сани взять? — горячилась Ксения очередной задержке, запальчиво спрашивала Ежи. Но тот только плечами пожимал, мол, взяли колымагу, в колымаге должны и вернуться. Ксения видела по его глазам, что тот даже рад, что их путь так растянулся, что они так долго едут в Заслав. А еще он скрывал от нее причину, по которой Владислав так неожиданно уехал из вотчины. Она спрашивала Ежи об этом еще в Белобродах, но тот неизменно отвечал одно:

— Пан Владислав сам решает, кого в свои дела посвящать. Вот решит поведать тебе — сам и расскажет.

Ксения вскоре сама перестала пытать усатого шляхтича, осознавая, что ничего не добьется от него. Вон, как он решительно губы поджимает, вон, как брови хмурит грозно, показывая ей, чтобы не беспокоила его со своими расспросами, позволила ехать наедине со своими мыслями, а на стоянках в корчмах придорожных выкурить чубук у очага в одиночестве. Непривыкшей к такому долгому молчанию Ксении это было в тягость, она заметно заскучала, и была готова уже хоть с кем-нибудь поговорить, даже о метели, что разыгралась тогда за окном к полудню.

Ежи велел завернуть в корчму, дорогу к которой спросил в деревеньке, что они проезжали тогда, и Ксения в этот раз не огорчилась, а только обрадовалась этой остановке, несмотря на то, что до Заслава оставалось всего ничего — снег бил с такой силой, что уже порядочно намел даже внутри колымаги. А руки и ноги Ксении совсем окоченели от холода даже под медвежьей полостью.

В корчме было шумно и многолюдно, почти все столы и лавки были заняты. Но гайдуки быстро освободили стол для Ксении в самом углу гридницы, возле одной стороны белой ценинной печи, а сами расселись на лавке чуть поодаль от нее, окидывая грозными взглядами любопытных, заставляя их отводить глаза в сторону. Ежи приказал корчмарю принести горячей рыбной похлебки да хлеба, подогретого вина с травами для панны и «что-нибудь погорячее» для него и гайдуков, понимая, что только так можно вернуть тепло в закоченевшее от непогоды тело и члены.

От похлебки Ксении пришлось отказаться — по ее расчетам уже более седмицы шел Рождественский пост, и Ежи ничего не оставалось другого, как отойти из-за стола, так и не дождавшись корчмаря, как он его ни звал.

— Ни рыбы, ни яиц, ни молока, верно? — перечислил он прежде. Он вот что бы то ни стало, желал, чтобы та съела за обедом хоть что-нибудь, кроме куска хлеба — «И так тоща, аж кости все сосчитать могу! Разве должно ба… панне быть такой худой?» Вот и решил сказать рындарю, чтобы жинка его приготовила овощную похлебку для панны. А потом, уже удаляясь от стола, оглядел зал корчмы, сидящих за столами, и напоследок добавил, удивляя Ксению своими словами. — Ни с кем не говорить! То добже будет.