Книга Обрученные судьбой, страница 369 – Марина Струк

А потом Владислав сидел на стуле возле камина, а Ксения уютно расположилась на ковре у его ног, позволяя его пальцам разбирать ее длинные волосы на пряди, чтобы те быстрее просушились от огня. И она замирала при каждом касании пальцев к ее волосам, замирала от разрывающего душу счастья и умиротворения.

— Будь я кошкой, я бы свернулась калачиком у твоих ног ныне, — призналась Ксения, закрывая глаза, когда его пальцы вновь прошлись по ее волосам, вызывая в ней сладостную дрожь до самых пальчиков на ногах.

— Я знаю, — улыбнулся Владислав. — Это написано на твоем лице.

Она недовольно надула губы, расслышав усмешку в его голосе, и он склонился и поцеловал ее в эти надутые губы, не в силах удержаться.

Они долго лежали без сна, слушая, как трещат в очаге поленья, сгорая в этом ярком пламени, едва укрываясь толстым одеялом, подбитым заячьим мехом. Просто лежали и смотрели друг на друга, молча, словно впервые увидели так близко лица. А может, запоминая каждую черточку лица, сохраняя в укромном уголке памяти.

Это были самые счастливые дни, которые только были у Ксении за это время, что она прибыла в эти земли.

Не было ни шляхты, которой был так полон Замок, что редко когда выдавалась минута побыть даже на прогулке наедине. Не было слуг, вечно суетящихся поблизости — в Белобродах Владислав и Ксения были совсем одни в хозяйском доме, человек, смотрящий за домом, его жена и холопы жили в другом жилище на дворе. Не было никаких недомолвок или шепотков за спиной, что мнились Ксении в Замке.

Они просыпались с первыми лучами солнца, и после молитвы, которую читала Ксения, опускаясь на колени лицом к востоку, спускались вниз к небольшому завтраку, а потом выходили во двор, где Владислав пытался научить Ксению ездить верхом. Той давалось это с трудом — не было принято в Московии девицам на конях верхом ездить в непотребной позе. Да и лошадей она побаивалась, памятуя, как в детстве ее укусил один из жеребцов отца.

Оттого-то ей было покойнее, когда Владислав брал ее перед собой на валаха да выезжал со двора, сминая выпавший за ночь снег, оставляя на белом полотне вереницу следов. Именно в Белобродах он показал ей своего любимца — сокола Дара, которого привез с собой в клетке, а потом приучал ее держать на руке, не бояться хищной птицы.

— Мне его жаль, — призналась как-то Ксения, выпуская сокола вверх, любуясь его полетом в ясном небе.

— Отчего? — спросил Владислав, не отрывая взгляда от сокола, кружащего над ними, высматривающего добычу с высоты, сквозь уже пустые ветви деревьев в лесу.

— Он не волен. Ему бы полететь в вышину, оторваться от всего земного. Стать свободным. Разве у нет такого желания?

— Он уже улетал от меня, и не раз, — признался Владислав, глядя, как вдруг сорвался вниз сокол, заметив добычу на земле. — А потом возвращался, веришь? Быть может, ему по душе пришлась жизнь в тепле и при постоянной кормежке. Но я все же льщу себя надеждой, что он питает ко мне привязанность, раз вернулся обратно, коли отказался от неба и своей свободы.

Когда же погода не позволяла выходить из дома (недаром же эту пору называли снеговеем), Владислав и Ксения оставались возле теплого очага, под крышей. Ксении особо полюбились эти дни, когда они были так близко друг к другу, когда говорили обо всем или просто молчали, когда играли в кости на поцелуи или желания. Или когда она сидела за рукоделием, что захватила из Замка, а он сидел у камина, что-то сосредоточенно ища в огненных всполохах. В такие минуты она замечала, как он снова морщит лоб, как опять мрачнеет его лицо, словно он опять возвращается обратно к тяготам такой непривычной ему пока жизни ордината.