Книга Обрученные судьбой, страница 355 – Марина Струк

Малгожата затеяла игру в «угадай», но Ксения не приняла в ней участия, погрустнела, вспомнив, как часто играли в «угадай» еще в ее тереме девки, какой гам стоял там каждый Божий день. А потом в голове всплыли слова пана Юзефа о взятии Москвы. Неужто и вправду в стольном граде ляхи стоят? И что там с ее родичами? Она резко поднялась с места, накинула на плечи плащ, что лежал на сундуке у двери, вышла прочь из комнаты, остановив потянувшихся следом девушек. Нет, не нужны они ей сейчас, одна она побыть желает.

На крепостной стене было так холодно, что Ксению ударила дрожь, едва она закрыла за собой тяжелую дверь. Ярко светились окна второго этажа замка, значит, еще не разошлась шляхта по спальням. Она повернулась сначала в сторону Заслава, мерцающего вдали десятками маленьких огоньков, даже не догадаться в темноте, что там городок, а не деревня и не починок какой. А потом взглянула в сторону отчей земли, запахнув плотнее плащ.

Бедные вы мои родичи! Что за напасти свалились на вас в этой године лихой? Не успели порадоваться, что из плена меня вызволили, как вести о мнимой гибели моей пришли. Не успели вздохнуть спокойно, избавившись от Вора, как с другой стороны вороги подошли. Где вы? Как вы? Живы ли?

— Михась, — сорвался с ее губ полуплач-полустон. За него, своего погодку, она боялась более всего. Он ходил в войске царском, он и ляжет первым из рода, ежели что. — Михась!

— Он жив, — раздалось позади нее. Ксения резко обернулась к Владиславу, так неслышно для ее уха приблизившемуся к ней. — Если ваш род Калитиных один в Москве.

— Один, — кивнула Ксения, а потом схватила за руку Владислава, сжала в волнении, распирающем грудь. — Ты ведаешь о Михасе?

— Милошевского я встретил в прошлом месяце, когда в северные земли ездил. В корчме повстречались. Помнишь пана Милошевского? — Как не помнить Ксении? Навсегда это имя будет у нее связано с юной девочкой, что так жестоко замучена была на лугу Московии. — Мы с ним же монастырь тот брали, где тебя нашел. Я увез тебя, а к вечеру того дня московиты пришли. Сильно побили хоругвь Милошевского, его самого покалечили. Едва ноги унес. С трудом он добрался до гетмана Жолкевского, остался при нем, пока тот к Москве не подошел, здоровье выправлял, чтобы уехать в земли свои.

«Прочь! Прочь от этой дикой земли! Прочь от этих варваров!» — кричал тогда в корчме пан Милошевский, качая как в колыбели свою покалеченную руку. «Чума на Москву и на московитов!» Но Владислав не стал говорить этого Ксении, что ловила ныне каждое его слово.

— К гетману бояре приезжали тогда часто из города. Один раз с ними был и Михаил Калитин. Пан Милошевский не мог не узнать его. Ведь это он был во главе сотни, что пришла тогда в монастырь, и именно он покалечил его руку.

Он знал с самого начала, едва произнес первое слово из своего рассказа, что буквально потрясет ее своими вестями. Но и молчать более он не мог, скрывать то, что поведал ему пан Милошевский.

— Он приходил в скит? Михась приходил в скит?! Тем же вечером, как мы уехали? — Большие глаза Ксении и без того стали такими огромными, как круг луны, что висел ныне над их головами. Она покачала головой, словно не веря тому, что услышала. Подумать только — промедли хотя бы на день Владислав… или Михась приди ранее, то она встретилась с братом. А потом помрачнела — поняла, что тогда в итоге ждало ее: страшная для нее битва между братом и любимым. И пусть тогда она не понимала бы, кто стоит друг против друга, но после, спустя время, жестокое осознание все равно настигло бы ее. Смерть одного из них — жестокая кровавая рана для нее, которой не суждено будет затянуться даже со временем.