Книга Обрученные судьбой, страница 305 – Марина Струк

— Мы так и поняли, — кивнул Ежи. Он снова замолчал на некоторое время, а потом сказал то, что уже давно хотел ей сказать. С самого первого дня, как она решилась ехать в их земли. — Ты должна быть очень осторожной в своих поступках и в своих речах. У нас поговорка есть: с губ слетит — на ста лошадях не догонишь! Помни об том! Мы-то уже привыкли, что на твоем языке не то, что у тебя на уме, не со зла кидаешь слова злые или творишь то, что не должна творить. Люди, что не ведают тебя… Для них ты такая же чужая, как и они для тебя. Только ты приехала к ним в дом, потому должна принять их обычаи…

— …и их веру, ты это хочешь сказать? — прервала его Ксения, сжимая распятие под тканью рубахи. В последнее время она как никогда ощущала его тяжесть у себя на груди, и в то же время как никогда боялась его потерять.

— Отчего ты так цепляешься за него? — спросил Ежи, глядя ей в глаза, словно пытаясь прочитать ее мысли. Ксения поняла, что он спрашивает не о распятии, таком непохожем на то, что носили на своей груди латиняне, но отвечать не стала. Неужто Владислав подговорил своего дядьку переговорить с ней о том, о чем сам пообещал никогда не просить? — Жена идет за мужем. Разве не учили тебя этой истине? Во всем идет. До конца. И ты должна идти.

— Я не могу отказаться. Не могу, — тихо сказала Ксения, проводя пальцами по абрису распятия у себя на груди.

— Что ж, дело твое, — пожал плечами Ежи и замолчал.

Спустя некоторое время Ксения нарушила тишину, установившуюся меж ними, такую осязаемую для нее ныне, такую тяжелую.

— Ты ведь ненавидишь меня, Ежи? — тихо спросила она, когда уже стали собираться в путь пахолики, сворачивать импровизированную скатерть, сидя у которой они ели нехитрые запасы, полученные в дорогу. Она знала, что не будет более у нее времени переговорить с этим усатым поляком вот так, откровенно, без свидетелей. А ей хотелось узнать, отчего тот так не любит ее, отчего так холоден с ней, окидывает хмурым недовольным взглядом всякий раз, как они встречаются глазами.

— Панна много о себе думает, — усмехаясь, отрезал Ежи, выбивая из чубука остатки табака перед тем, как убрать его с торбу у седла. — Во мне нет ненависти к панне. Только сожаление, что панна не видит того, что так ясно для всех, кроме нее. И нет во мне веры оттого панне. Ведь коли ты сердцем отдалась пану Владеку, так отдайся полностью. Стань с ним целым одним, чтобы не стать его слабостью, его раной. Пани Элена тоже думала, что, забыв эту истину, она сможет сделать свою жизнь такой, какой хотела бы видеть. Да не вышло, панна, потому как, желая стоять чересчур прямо, можно сломать себе хребет. Я вижу в тебе нынче лишь гордыню, что заставляет тебя упорствовать, любовь же идет на уступки.

— Разве то, что отказалась от своей земли, от родных — это малость?

— А разве у тебя, панна, был другой путь? — резко поднял голову Ежи, явно разозленный ее упрямством. — Что лучше — стать женой и госпожой на земле или в монашках ходить до конца века своего? Или на милость к родичам пойти со склоненной головой? Я знаю, ваши обычаи, панна, и знаю, что было два пути у тебя — монастырь или пан. Будь я бабой, то тоже выбрал бы пана.

— Вспомни, что меня увезли силой! — возразила ему запальчиво Ксения. — Или запамятовал, что против воли моей везли?