Книга Обрученные судьбой, страница 29 – Марина Струк

— Как ты думаешь, люба ли я ему? — спрашивала Ксения Марфуту всякий раз, как возвращалась из церкви и разглядывала свое лицо в тусклое зерцало на длинной ручке.

Приближалось лето, солнышко пригревало все сильнее, и на ее лице снова стали появляться почти невидимые чужому глазу небольшие светлые точки. Ксения находила их на щеках и на носу, приходила от этого в отчаянье — рядом с ляхом столько красавиц роскошных, разве способна она увлечь его своим видом? Она смотрела и смотрела в зеркало, стараясь убедить себя, что цвет ее голубых глаз не тускл, а следы солнца на лице не так заметны. Что слегка курносый нос вовсе не уродует ее, а лицо не так кругло, как ей кажется. Достаточно она хороша, чтобы прельстить того пригожего ляха?

Потом вдруг отбрасывала зерцало прочь от себя, кидалась на перины постели и плакать начинала в голос, пугая мамок своим горьким плачем. Те суетились вкруг боярышни, предлагали ей то попить, то потрапезничать, дули в волосы и на лицо, стараясь успокоить. После, так же внезапно, как началась, истерика Ксении прекращалась, и она снова становилась весела и покойна, убегала в сад играть с Михаилом в горелки или принималась за шитье жемчугом или вышивку.

— Тут не обошлось без молодца! — твердо сказала тогда Ефимия боярину Калитину на его вопрос о перепадах настроения дочери. — Чую, молодец тому виной, не иначе!

Тот недоумевал — кто и где мог похитить сердце его Ксени? В церкви что ли? Но ведь Ефимия говорит, что никто не глядит на боярышню в церкви, никто не спешит той подать свечу перед службой, не ловит ее взгляда. Неужто гость их, что столуется и ночует на боярском дворе уже несколько дней? Да нет, быть того не может! Да и где им встретиться-то, когда тот так и рыскает по Москве целыми днями, оправдываясь делами вотчины. К Шуйскому, изменнику, что ль он примкнул? Во всю по Москве ходили слухи о скором свержении бывшего Самозванца, и боярин очень хотел бы оказаться в этот день подальше от стольного града.

Потому-то после вечерней трапезы он поднялся в женский терем (где с неудовольствием застал и младшего сына) и объявил, что через день Калитины уезжают в вотчину родную. Это известие вызвало такую бурю слез ночью у его дочери по словам одной из мамок, что Никита Василич пришел в явное недоумение. Но решения своего все же не изменил, и Ксения поняла, что у нее остался всего один день в Москве, с тяжелым сердцем отправилась к заутрене.

На службе поляка не было. Марфута все глаза проглядела, но в толпе, что на удивление, была ныне столь многочисленна на площади перед церковью, знакомого лица так и не увидела. Потому Ксения воротилась домой вся в слезах, что начали течь по лицу еще задолго до заветной калитки. Она проплакала почти все утро, прогнав прочь всех и мамок, и Марфуту, но к обедне вдруг поднялась в постели и приказала собираться к службе.

Мамки во главе с Ефимией ответили ей категорическим отказом — как только они вернулись на двор, хлынул долгий дождь плотной серой стеной. Ныне по улицам Москвы было не пройти боярышне в ее сарафанах с длинным подолом да в летниках с такими долгими рукавами, что Ксении приходилось часто их подбирать, чтобы идти без помех. Но боярышню не волновали ни грязь, ни лужи в выбоинах, она упрямо настаивала на своем решении.