Книга Обрученные судьбой, страница 276 – Марина Струк

Она только раз усомнилась в истинности своего решения, когда Катерина тем же вечером завела разговор о возможном будущем, что ждет обеих девиц в польской земле. Ксения недоумевала такой твердой решимости переменить свою веру, такой легкости, с которой та отринула свое прошлое, свое родное. Нет, она не осуждала ее, видя, каким счастьем светятся глаза Катерины, но и принять не могла.

— Я не так набожна, как ты, Ксения, — словно оправдываясь, говорила та. И правда, Катерина не отличалась, на удивление, религиозным рвением, явно отсутствуя мысленно на службах церковных. Матушка Евпраксия относила это на счет юности и лености послушницы, намереваясь искоренить их со временем, когда та постриг примет. Да вот и не сошлось ей сотворить это. — Да и может, не так страшна латинская вера, как нам говорили. Ведь и про латинян вон что говорили — и черти они, и ироды, а вон какие они оказались на деле. Такие же люди. Быть может, тогда и церковь у них не шибко другая? Разве Бог может быть разным для христиан? Ведь веруем в Христа же — и латиняне, и мы.

Но Ксения только плечами пожимала — не по ее уму дать ответ на этот богохульственный вопрос, заданный Катериной, то заплетающей, то снова распускающей волосы, уложенные в косу.

— Я готова переменить веру, раз так сошлось. Готова, потому как иначе не смогу стать женой Влодзя, а без того какая мне жизнь? Я люблю его больше, чем себя. Так отчего бы не пожертвовать для него этим?

— Своей душой? — резко спросила Ксения. — Ты готова пожертвовать своей душой? Своим прошлым, своей родовой памятью? Ведь можешь же сохранить их!

Катерина резко обернулась на нее, аж косы взлетели.

— А ты? Ты? Разве ты не готова пожертвовать многим ради своего пана? Я помню твой сказ о том, что было меж вами. Разве ты не готова уступить ему? Тем более, нет нашей церкви в их землях, давно уже нет. Так почему бы не переменить веру на латинскую да жить покойно? Да и как остаться в вере нашей, коли вне закона она в этих землях? Влодзя говорил, что не будет житья покойного тому, кто ее блюдет. Слышала, Ксения? Не будет! А я хочу ее, этой жизни! Счастья хочу, натерпелась уже!

Катерина вдруг сорвалась с места и бросилась куда-то в темноту, зажимая ладонью рот, скрывая плач, что тряс ее тело ныне. Ксения хотела пойти следом, успокоить ее, но ее опередил Влодзимеж, что был недалеко от них, как обычно, и тут же последовал в темноту за убежавшей девушкой, и Ксении пришлось остановиться, чувствуя вину за эти слезы. Кто она такая, чтобы судить Катерину? Разве не писано — не суди…?

В ту ночь Ксения долго не могла уснуть. Она лежала подле спящего Владека, который даже во сне не желал отпускать ее от себя, надежно придавив ее стан тяжестью своей руки. Ксения легонько гладила его мускулы, проводя пальчиками вниз по предплечью и обратно, наслаждаясь теплом его тела, его близким присутствием. Быть может, Катерина права? Быть может, и стоило подумать (только подумать!) о подобном.

Но снова и снова перед глазами вставал любящий лик Богородицы, что ныне был спрятан в торбе после вечерней молитвы, что по обычаю сотворила Ксения перед сном. Снова и снова вспоминалась благость, которую она испытывала, стоя на службе в церкви, вдыхая аромат ладана, слушая тихое пение певчих, вторящих зычному голосу иерея, творившего обедню или вечерню. Вспоминала, как ходила на празднества вместе с батюшкой и родичами, как блестели некой гордостью глаза отца всякий раз, как она тихо шептала молитвы в их скромной образной в большом тереме. Нет, она пока не готова отринуть все это… не может… Кто ведает — быть может, позднее, когда она пообживется в этих землях, когда почувствует себя не чужеземкой какой, а истинной хозяйкой в Белобродах, кто тогда ведает, как повернется ее доля.