Книга Обрученные судьбой, страница 248 – Марина Струк

«Ты! Ты, блудница вавилонская! Грешница, предавшая свой народ из-за бесовской маяты! Это ты!», — так ясно в голове прозвучал голос матушки Полактии, что Ксения вздрогнула от неожиданности. Все верно, блудница она, отдалась по своей воле ляху некогда, а ныне снова отдавала ему сердце свое и душу, что никак не должны ворогу принадлежать. Она опустилась на колени прямо в мокрую траву и принялась молитвы читать, умоляя Господа помочь ей с мороком, что охватывал все больше и больше. Она шептала и шептала, а после вдруг поймала себя на том, что уже не молитвы читает, а только и повторяет шепотом:

— Господи, сохрани ему жизнь, исцели его от кумохи, что тело терзает! Господи, сохрани ему жизнь!

— Туман, почему снова туман? Ежи! Ежи! Клятый туман! — раздался из-за ткани шатра позади Ксении громкий голос Владислава, а потом он закричал, заставляя сердце Ксении сжаться от боли так сильно, что слезы выступили на глазах. — Ксеня! Ксеня!

Я не должна идти к нему! Я не должна! А сердце при каждом крике обрывалось куда-то вниз, падало больно, билось в груди, будто птица в клетке. Ксения закусила губу, стала читать мысленно житие святых, что так часто повторяла в скиту, но не могла не слышать этого зова, рвущего ее душу. Он замолчал вскоре, успокоенный тихим голосом Катерины, видимо, приняв ту за нее, что так настойчиво звал, но его голос зовущий все звучал в голове Ксении, ни на миг не умолкая.

Он мой ворог, робко вдруг сказал разум и заставил вспомнить, как горел скит, как насильничали над черницами и белицами ляхи, как шипела в лицо свои обвинения матушка. Но перед глазами вместо этих картин встали глаза Владислава, полные нежности и тепла, зазвучали не крики боли, а его шепот: «Моя драга… моя кохана…».

На плечо Ксении неожиданно опустилась тяжелая ладонь, но она даже не шевельнулась, не оглянулась на стоящего позади нее.

— Пахолики нашли дым в лесу, — глухо произнес Ежи. — Сбираться надо да туда ехать.

Она повернула к нему заплаканное лицо, сначала не поняв, о каком дыме тот говорит, а потом кивнула, быстро поднялась с колен, избегая хмурого взгляда усатого ляха.

— Я вот иногда, ведаешь, о чем думаю? — вдруг произнес он, когда она уже отходила от него прочь, но замерла, услышав его голос. — Кем ты послана была в жизнь его? От рогатого ли или от Отца Нашего? И зачем? На гибель или на благо? Вот что уразуметь не могу до сих пор.

А мне, хотела ответить Ксения, мне на что тоска эта сердечная? И от кого мне морок этот послан, что никак вытравить из себя не могу? Но ничего не ответила она Ежи, прикусив губу, пытаясь остановить слезы так и катящиеся без устали из глаз.

Да тот уже и не ждал ответа, а руководил пахоликами, сооружавшими из шатра подобие носилок, чтобы отвезти шляхтича своего под кров дыма, что высланные в округу дозорные неожиданно отыскали в лесу. Дым этот был невелик — небольшой сруб под крышей из березовой драни, пара построек да небольшая крытая площадка — сенник, где ныне лежало укрытое от дождя сено, заготовленное для скотины. Заслышав ржание лошадей, в дверях избы показалась фигура, в которой сквозь пелену вдруг снова припустившего дождя разглядели женщину. К ней подошел Ежи, оставив лошадь свою и остальных путников за заметом, показывая тем самым, что прибыл он не с угрозами. Они о чем-то переговорили с женщиной, что потом отставила в сторону вилы, махнула рукой, мол, заезжайте скорее. Пахолики тотчас двинулись на двор, аккуратно везя подобие носилок, на которых лежал больной, снова затихший, провалившийся в глубокий сон.