Книга Обрученные судьбой, страница 231 – Марина Струк

Но матушка Полактия не поднимала головы, все так же смотрела в землю у себя под ногами и молчала.

— Добже! Добже! Не желаешь, знать, говорить? Я скит твой сберег, как мог, я твоих монашек сохранил. Разве неможливо мне ответить на несколько вопросов за то? Или ты хочешь, чтобы я по-другому с тобой говорил? Силой? У меня есть человек в почете, что умеет даже таким упрямцам языки развязывать. Хочешь, чтоб я кликнул его, старая ведьма? Уж с рассвета почти сидим тут, а толку нет!

— За блудницей, знать, своей пришел? — вдруг подняла голову матушка Полактия, и Ольга поразилась тому яду, что прозвучал в ее голосе. — Я тебя сразу распознала, лях. И вправду — бесовские глаза у тебя, а сам ты дьявол! Дьявол, Богом проклятый!

— Ага, знать, ведаешь ты, кто я! — казалось, пан даже не обратил внимания на слова игуменьи, от которых у самой Ольги дрожь холодная пробежала по телу. — Знать, прав я в своих домыслах! Знать, верно мне глаза мои сказали!

— Не знаю, что тебе глаза твои сказали, — процедила матушка Полактия. — Не читаю я в главах чужих, то не мой удел. А что до белицы той, то Ольга, дщерь Василия, из рода Острожских по мужу, что под Псковом.

— Под Псковом? Не далековато ли занесло ее? — едко спросил черноволосый пан, по игуменья не смутилась от иронии, что прозвучала в его голосе.

— Я таких вопросов не задаю. Куда род решил послать, туда и отправил. А род ее от нее отказался.

Черноволосый пан вдруг резко поднялся на ноги, и Ольга отшатнулась испуганно. Ей показалось, что сейчас он обернется и заметит ее, притаившуюся за его спиной. Или кто другой из его людей на нее взгляд кинет. Но нет — не заметил ее никто, все смотрели на игуменью.

— Отказался? Тогда я ее с собой забираю нынче же! — Ольга едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть при этих словах. Только тихий стон сорвался с ее губ, еле различимый для уха человеческого. — Ежели она — Ольга из рода Острожских, вдова боярская, то никто чинить препятствий тому не будет, отказались же. Ежели та, о ком думаю, ежели Ксения, боярыня Северская, то и тут никто за нее не встанет — сгинул муж ее в конце весны этой. Так что…

Но договорить он не успел. Вдруг упала на колени игуменья, будто сноп скошенный, застонала глухо. Вскрикнула в голос Ольга, не сдержавшись от увиденного, а за ней и Катерина испуганно. Обернулись на них ляхи в тот же миг, заметила их и матушка Полактия, резко подняв голову.

— А! Ты! Блудница! Подстилка ляшская! Из-за тебя все! — а потом застонала снова, стиснув зубы, чтобы не вырвалось крика, что так рвал грудь ныне. А после вдруг поднялась с колен, выпрямила спину, бросила в сторону Ольги взгляд полный ненависти, что ожег ту огнем. — Забирай, лях, свою блудницу. Не место ей в скиту. Не желала я брать ее, но умолял он меня в грамоте, вот и оставила. А теперь забирай ее, лях, от греха подальше. Не то сама за ворота выкину, как дрянь последнюю, не взгляну на родство ее именитое.

Матушка Полактия обошла удивленных ее речами ляхов и, пройдя несколько десятков шагов, упала на колени подле пепелища, что некогда церковью было, зашептала что-то себе под нос, стала класть поклоны. Ольга же, очнувшись от морока, в который погрузили слова игуменьи, бросилась к ней, обегая направившегося к ней черноволосого пана, избегая его протянутой руки, что так и норовила поймать за платье.