Книга Обрученные судьбой, страница 216 – Марина Струк

Как жить ныне, когда ярость и первое обжигающее разум горе ушли, оставляя в душе выжженное пепелище, как то, что оставил Владислав на месте усадьбы Северского? Как творить повседневные дела изо дня в день, когда ее глаза боле не видят света, а сердце не бьется?

«… Я люблю тебя, Владек… Всей сердцем и душой…»

Только, когда одна из сенных девок, что пахолики вытащили из церкви, где перепуганные холопы искали спасения от сабель польских, рассказала, запинаясь на каждом слове, про то, что творилось в вотчине боярской со дня побега Заславского, только тогда Владислав понял, как обвел его вокруг пальца Владомир. Всем отомстил тот, всем, кто виновен в смерти Марфуты: Северский принял смерть, Ксения тоже ушла из этого мира, а Владиславу достались муки сотника, когда лишился тот жены. Ведь приди хоругвь хотя бы на месяц ранее, тогда, когда он впервые отправил Владомиру весть, что достаточно окреп для похода… Отчего послушался русского? Отчего не обратил внимания на тревогу сердечную, что тянула его настойчиво сюда, в эти земли?

«…- Ты знал, лях, что она была тяжела? Ждала, что ты придешь за ней. Боролась со мной, как дикая кошка, за этого пащенка. Но за мной сила и правда, лях. Я лично выдавил этого ублюдка из ее утробы…», — раз за разом возникал в голове в редкие ночные часы без сна голос Северского, а потом снова те тихие слова, сказанные тем самым утром:

«… Ведь у нас родится сын. Мальчик с твоими дивными глазами цвета неба.

— И твоими волосами цвета… цвета… вороньего крыла…»

Владислав с шумом вздохнул, чувствуя, как в очередной раз в сердце кольнула острая игла. Как забыть это? Как стереть из памяти? Он так отчаянно хотел этого и в то же время боялся этого, стараясь не позабыть ее глаза, ее улыбку, ее облик. Светлое одухотворенное выражение лица, когда она молилась, повернувшись к краю земли, откуда встает солнце по утрам. Ее звонкий смех, когда она смеялась его шуткам. Ее ласки и поцелуи, робкие, легкие, мимолетные…

Теперь он жалел, что поддался тогда порыву и спалил ту полоску шелка, что когда-то Ксения вложила в его ладонь. Ведь ныне у него не было ничего, что напоминало бы ему о ней, что было бы свядеком того, что это был не сон. Такой дивный сон, закончившийся кошмаром, коего и врагу не пожелаешь!

Позади, за спиной Владислава раздался тихий шорох. Он резко обернулся, сжимая рукоять сабли, готовый тут же достать ее из ножен на поясе, и заметил пана Милошевского, что подходил к нему со стороны лагеря. Тот шутливо поднял руки вверх.

— Pax {14}, пане, то я, пан Славек.

Владислав окинул взглядом его фигуру и заметил, что тот снова надел кирасу поверх жупана. А ведь когда Владек уходил из лагеря, Милошевский уже сидел у костра, распахнув жупан от духоты вечерней. Он пил русское вино хлебное и отпускал скабрезные шутки, от которых так и покатывались сидящие у костра пахолики их хоругвей.

— Дозорные русских заприметили окрест? — спросил Владислав, срывая травинку и покусывая ее, наслаждаясь кислинкой, что тут же заполнила рот. — Или пан на войну какую собрался?

— Мы, пане, тут все на эту войну собрались. Тебя пришел спросить, пойдешь ли с нами? — ответил Милошевский, а после пояснил. — Дозорные в лагерь хлопа привели. Из того дыма, по которому прошлись нынче днем. Он-то в лесу успел скрыться. Так вот, говорит он, что тут в лесу стоит монастырь. Рассадник курочек.