Книга Я к Вам пишу..., страница 40 – Лёля Фольшина

Мишель Назимов напротив, общению рад и все портрет мой написать желает, да не до портрета мне теперь, если даже в Светлый праздник нет у меня на душе ни покоя, ни радости.

… мая 1832 года

Стоило мне перестать роптать, как и радость пришла, да только радость та пока горькая, одному Богу ведомо, как скоро теперь свидание мое с Варенькой состоится. Свет мой, радость моя, Варенька, только об ней и мысли мои.

Как приедет, как встретимся, глаза закрываю, ее вижу, хотя и черт лица не помню почти, только тепло внутри разливается, как представлю. Тепло и свет, Варенька…

Письмо семнадцатое, к Ней

Май 1832 года, Курган

Христос Воскресе, дорогая Варвара Павловна, милая Варенька. Как верно Вы написали – радость принес, пасхальную радость мне от письма Вашего. Так долго не было весточки, что я, малодушный, думать о недобром начал, и на саму Пасху радости не было, хоть и службу стоял в храме, и приобщался. А пришло письмо Ваше, и радость вернулась. Пусть и не скоро встреча наша случится, но то будет непременно, раз мы оба тверды в своем желании.

Тетушке вашей здравия желаю, уповая на милость Господню, надеюсь, что Катерина Матвеевна поправится и еще порадоваться за нас с Вами успеет. Пусть не воочию, по письмам, всеодно хорошо. Мишель Назимов, приятель мой добрый, портреты хорошо пишет. Как приедете, и Вас изобразит, вот тетушка и порадуется. И маменька моя. Давеча писал ей и рисунок в письмо вложил, что Мишель сделал. Матушка же, почитай, семь лет меня не видала, да и ранее я ее своими визитами не особо баловал. Жалею теперь. Сколько горя мы ей доставили – и я, и братец, и папенька. Вот Вы в письме обмолвились, что строга графинюшка, да только думаю, не строга она, а так сердце доброе прячет и чувства свои все внутри держит. Привыкла так с папенькой – не любил он весьма ни слез, ни попреков, ни слова поперек. И от нее не принимал, и от нас тоже. То не строгость была, а гордыня. Это я только в Березове понял, как с отцом Петром беседовали – про жизнь, про детство, про родителей. И я гордынею в отца пошел, иначе бы что меня привело в бунтари и мятежники? Не о людях думал я, не о благе России – да и какое ей благо без самодержца – о себе только, гордыню свою тешил.

Заново письмо Ваше прочел сейчас, и подумалось, что и нынче гордыню тешу и о себе лишь думаю, надеясь на приезд Ваш. Испытует нас Господь, пишете, а может статься, нет Его воли на то? Что Вам тут молодой да свободной делать? Коль со мной повенчаетесь, станете тоже ссыльной, и дети наши, коль даст Господь деток, какая у них судьба будет?

Прошу Вас, Варенька, драгоценная Варвара Павловна, подумайте еще раз, и коль решите не приезжать, я пойму. Не скажите только, что письмо я за здравие начал, а за упокой кончаю, не было того и в помине. Воспоминания из головы не идут – и об отце с маменькой, да и мой характер, и дела мои о гордыне говорят, и сомнения, и страхи Ваши. Верю я, Варенька, что сердце у Вас чистое и светлое, и слова Ваши искренни, и намерения, да вот достоин ли я того? Не затем ли препятствия чинятся, что нет Его воли быть нам вместе? Вы простите, что я так прямо рассуждаю, но люди мы взрослые, и судьбу свою Вам самой решать. Матушка моя рада отъезду Вашему ко мне, желанию ехать и судьбу свою с моей связать, но матушка обо мне думает, не об Вас. И я счастлив буду, коль приедете, но Вам самой каково оно будет? Нынче я не о себе думать хочу, об Вас, Варвара Павловна, и Вас прошу – пока слаба тетушка, и задержка сия вынужденная в Москве Вас оставляет, подумайте о себе, о будущем своем. Понимаю, что решение менять – не в Вашем характере, но коль скоро так все складывается, видать неспроста.