Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 101 – Эдит Уортон

Викарий после рюмки портвейна вынужден был поспешить на собрание, племянник, оказавшийся больным, был отправлен в постель, но Арчер и наставник все сидели, попивая винцо, и Арчер внезапно поймал себя на том, что беседует так увлеченно, как не беседовал со времени своей последней встречи с Недом Уинсетом. Выяснилось, что племянник Карфри болен чахоткой, отчего был вынужден оставить Харроу ^[46] и отбыть в Швейцарию, где и прожил два года в мягком климате возле озера Леман. Как мальчик книжный, он был препоручен заботам мсье Ривьера, который и привез его потом в Англию и должен теперь оставаться с ним до весны, когда тот поступит в Оксфорд, а ему, как простодушно признался мсье Ривьер, надо будет искать себе другую работу.

«Вряд ли, – думал Арчер, – найти такую работу ему будет трудно, учитывая разнообразие его интересов и дарований». Ему было лет тридцать, и его тонкое, с неправильными чертами лицо (Мэй, несомненно, назвала бы его некрасивым) делала очень выразительным живая игра ума, но ни легкомыслия, ни банальности в этой его живости не чувствовалось.

Его рано умерший отец занимал небольшую должность, подвизаясь на поприще дипломатии, и предполагалось, что и сын унаследует эту профессию, но неистребимая страсть к литературе заставила юношу удариться в журналистику, затем попробовать себя в качестве писателя (видимо, без успеха) и, в конце концов, после многих проб и злоключений, от описания которых он избавил слушателя, он занялся воспитанием английских юношей в Швейцарии. До этого, однако, он жил в Париже, посещал кружок Гонкуров, получил от Мопассана совет больше не писать (в представлении Арчера даже это являлось неслыханной честью!) и нередко беседовал с Мериме в доме его матери. По всей видимости, он всегда был отчаянно беден и жаждал пробиться (имея на руках мать и незамужнюю сестру), и было ясно, что литературные его поползновения потерпели крах. В материальном отношении положение его было не лучше, чем у Неда Уинсета, жил он в мире, где, по его выражению, всякий, живущий идеями, голода духовного испытывать не может. А именно от этого голода так страдал и чуть не погибал Нед Уинсет; и Арчер глядел чуть ли не с завистью на этого молодого мужчину, который, не имея в кармане ни гроша, даже в нищете своей ощущает себя богачом.

— Ах, мсье, ведь это же так важно, не правда ли, сохранять интеллектуальную свободу, не терять критического чувства и независимости! Ради этого я и оставил журналистику, обрек себя на более скучную и однообразную работу – педагогику и труд секретаря. В этом много тягостного, не спорю, зато сохраняешь нравственную свободу, как мы это называем по-французски quant-à-soi ^[47]. И всякий раз, когда завязывается хорошая беседа, ты можешь участвовать в ней и свободно высказать свое мнение! А можешь просто слушать и держать свое мнение при себе. Ах, хорошая беседа, что может быть лучше этого, вы не находите? Мир идей – единственная атмосфера, которой стоит дышать! Поэтому я и не жалел никогда, что не стал дипломатом, что бросил журналистику. Ведь и то, и другое – это ж предательство себя! – Не сводя с Арчера своих блестящих глаз, он закурил новую папиросу. – Voyez-vous ^[48], мсье, чтобы смотреть в лицо жизни, строго говоря, можно жить и на чердаке. Но даже и чердак стоит денег, не так ли? А, признаться, кончить жизнь домашним учителем или вообще кем бы то ни было «домашним» так же убийственно для воображения, как и служба вторым секретарем посольства в Бухаресте! Иной раз мне кажется, что настало время сделать шаг, и шаг решительный! Как, по-вашему, мог бы я начать новую жизнь в Америке, в Нью-Йорке?