Книга Дочь фортуны, страница 53 – Исабель Альенде

Хоакин не задавался целью изучить ее тело и позволить изучить свое, над ним брали верх поспешность желания и стремление остаться незамеченным. Хоакину постоянно казалось, что им не хватает времени, хотя Элиза и повторяла, что в эту комнату никто по ночам не заходит, что Соммерсы получили свою дозу снотворного, няня Фресия спит в своей хижине в глубине двора, а комнаты слуг расположены наверху. Инстинкт подстегивал дерзость Элизы, побуждая ее исследовать новые пути к наслаждению, однако вскоре она научилась себя сдерживать. Ее выдумки в любовной игре сразу настораживали Хоакина – ему начинало казаться, что его критикуют, недооценивают или сомневаются в его мужских способностях. Андьету терзали страшнейшие из подозрений, потому что он не мог себе вообразить такую природную чувственность в девочке шестнадцати лет, чья жизнь до сих пор проходила в четырех стенах. Ситуацию ухудшал страх перед возможной беременностью, ведь ни один из двоих не знал, как ее избежать. Хоакин смутно представлял себе механизм оплодотворения и предполагал, что, если вовремя отстраниться, ничего страшного не произойдет, вот только ему не всегда удавалось это сделать. Он замечал, что Элиза бывает печальна, однако не знал, как ее утешить, и, вместо того чтобы попытаться, тотчас прятался за ролью интеллектуального наставника – в этой области он чувствовал себя уверенно. В то время как Элиза мечтала о ласке или просто об отдыхе на плече у любимого, Хоакин отстранялся, поспешно одевался и тратил драгоценное время, которое у них еще оставалось, на изобретение новых доводов в пользу все тех же сотни раз повторенных политических идей. Элизе было мало поспешных объятий, но она не допускала и мысли об этом даже в тайной тайных своей души, ибо это означало поставить под вопрос совершенство их любви. И девушка попадала в ловушку сочувствия и прощения, начинала думать, что, будь у них времени побольше и место понадежнее, их любовь стала бы лучше. Намного больше, чем их совместное кувыркание, Элизе нравились последующие часы, когда она воображала то, чего не было, и ночи, когда она мечтала о том, что, возможно, произойдет в гардеробной в следующий раз.

С той же серьезностью, с какой Элиза подходила ко всем своим делам, она идеализировала своего возлюбленного – настолько, что в конце концов ее любовь превратилась в навязчивую идею. Она искала только безусловного служения до конца своих дней, хотела жертвовать собой и страдать, доказывая свое самоотречение, хотела умереть ради него, если такое потребуется. Ослепленная чарами первой страсти, Элиза не замечала, что ответное чувство не столь ярко. Ее возлюбленный никогда не пребывал с ней всецело. Даже во время самых пылких объятий на облаке занавесок душа его бродила где-то еще, то ли готовая улететь, то ли уже улетевшая. Хоакин раскрывался только наполовину и кратковременно, как в китайском театре теней, зато на прощание, когда Элиза была готова разреветься от неутоленного голода любви, он вручал ей очередное чудесное письмо. И тогда для Элизы весь мир превращался в зеркало, единственная цель которого – отражать ее чувства. Девушка возложила на себя тяжкую ношу абсолютной влюбленности, но не сомневалась в своей способности к полной самоотдаче и именно поэтому отказывалась замечать двойственность в поведении Хоакина. Элиза придумала себе образ идеального возлюбленного и вскармливала эту химеру с несокрушимым упорством. Ее фантазии помогали ей справиться с горечью после поспешных объятий, которые не позволяли ей выйти из темного лимба неудовлетворенного желания.