Книга Дочь фортуны, страница 48 – Исабель Альенде

В записке Элизы было всего две строки: время и место встречи. План был такой простой и дерзкий, что Элизу легко можно было принять за опытную бесстыдницу: через три дня в девять часов вечера Хоакину следовало явиться в часовню Богоматери Неустанной Помощи, построенную на холме Серро-Алегре для утешения путников, неподалеку от дома Соммерсов. Элиза выбрала это место из-за близости к дому, а день – потому что это была среда. Мисс Роза, няня Фресия и слуги будут заняты ужином, никто не заметит ее краткой отлучки. После бегства Майкла Стюарда отпала нужда устраивать танцы, да и ранний приход зимы не способствовал веселью, однако мисс Роза сохранила привычное расписание, чтобы не давать почвы для слухов о ее романе с офицером флота. Отмена музыкальных вечеров в отсутствие Стюарда была равносильна признанию, что он являлся единственной причиной для их проведения.

В семь часов вечера Хоакин Андьета уже сгорал от нетерпения. Вдалеке ему были видны ярко освещенные окна особняка, вереница карет с гостями и зажженные фонари кучеров, ожидавших перед домом. Хоакину дважды пришлось прятаться от церковных сторожей, проверявших лампадки: их гасило ветром. Часовня представляла собой маленькое прямоугольное строение с крашеным деревянным крестом на крыше, почти все пространство внутри занимала исповедальня с гипсовой статуей Девы Марии. Еще в часовне стоял поднос с рядом потухших свечек и ваза с мертвыми цветами. Было полнолуние, но по небу плыли тяжелые облака, так что луна временами совсем пропадала из виду. Ровно в девять Хоакин ощутил присутствие Элизы и увидел девичью фигурку, с головы до ног завернутую в черное покрывало.

— Я вас ждал, сеньорита, – вот и все, что он сумел пробормотать, чувствуя себя полным идиотом.

— Я всегда тебя ждала, – ответила она без раздумий.

Девушка сняла покрывало, и Хоакин увидел, что на ней праздничный наряд, юбка подоткнута, а на ногах сандалии. В руке она держала белые чулки и сафьяновые туфельки – чтобы не испачкались по пути. Черные волосы, разделенные пробором посередине, были заплетены в две косы, перевязанные атласными лентами. Молодые люди сели внутри часовни на покрывало Элизы; статуя Девы скрывала их от посторонних глаз, и они сидели молча, очень близко, но не касаясь друг друга. Долгое время они не осмеливались обменяться взглядом в этом нежном сумраке, смущенные близостью двух тел, дыша одним воздухом и пламенея, несмотря на порывы ветра, грозящие оставить их в потемках.

— Меня зовут Элиза Соммерс, – произнесла она наконец.

— А меня Хоакин Андьета, – ответил он.

— А мне казалось, тебя зовут Себастьян.

— Почему?

— Потому что ты похож на святого Себастьяна, на мученика. Я в папскую церковь не хожу, я протестантка, но няня Фресия несколько раз брала меня с собой, когда исполняла обеты.

На этом разговор и завершился, потому что оба не знали, что еще сказать; они искоса поглядывали друг на друга и одновременно краснели. Элиза чувствовала, что Хоакин пахнет мылом и потом, но не осмеливалась приблизить к нему нос, хотя ей и хотелось. Единственными звуками в часовне оставались шепот ветра и их учащенное дыхание. Через несколько минут девушка объявила, что ей пора возвращаться домой, иначе ее станут искать, и они попрощались, пожав друг другу руки. Так они начали встречаться по средам – всегда в разное время и на краткий срок. На каждом из этих радостных свиданий они гигантскими шагами двигались вперед по жаркой дороге любовных мучений. Они торопливо пересказывали друг другу самое важное, ведь слова казались им тратой времени; вскоре они научились говорить, держась за руки, расстояние между телами сокращалось по мере того, как сближались их души, и вот в пятую среду они поцеловались в губы, сначала нащупывая, потом исследуя и наконец теряя себя в наслаждении, целиком отдавшись пожирающей их лихорадке. К этому моменту они уже успели обменяться кратким изложением шестнадцати лет, прожитых Элизой, и двадцати одного года Хоакина. Они уже обсудили невероятную корзинку с батистовыми простынями и изысканным одеяльцем, равно как и коробку из-под марсельского мыла, и для Андьеты было большим облегчением узнать, что Элиза не приходится дочерью никому из Соммерсов и что происхождение ее неясно; неясным было и его собственное происхождение, но все равно их разделяла социальная и экономическая пропасть. Элиза узнала, что Хоакин – плод мимолетной любви, отец растворился как дым, как только заронил свое семя, и мальчик вырос, не зная его имени, с фамилией матери, с клеймом бастарда, которое станет причиной многих препон на его жизненном пути. Семья изгнала обесчещенную дочь из своего лона и не признала внебрачного ребенка. Дед и бабка Хоакина, его дядья – коммерсанты среднего класса, погрязшего в предрассудках, – все они жили в том же городе, в нескольких кварталах, но никогда не встречались с Хоакином. По воскресеньям они ходили в одну и ту же церковь, только в разные часы, ведь беднякам на полуденную мессу вход заказан. Хоакин, с его происхождением, не играл в тех же парках и не обучался в тех же школах, куда ходили его двоюродные братья, зато носил их костюмы и играл их старыми игрушками, которые жалостливая тетушка кружными путями доставляла своей опозоренной сестре. Матери Хоакина Андьеты не так повезло, как мисс Розе: она уплатила за свою слабость гораздо большую цену. Эти женщины были примерно одного возраста, но англичанка блистала красотой молодости, а мать Хоакина была измучена нищетой, усталостью и печальной необходимостью вышивать подвенечные платья при тусклом свете свечи. Несчастливый жребий не подточил ее достоинства, и она воспитала в сыне неколебимые понятия о чести. Хоакин с ранних лет научился ходить с высоко поднятой головой, отвечая дерзостью на любое проявление жалости или насмешку.