Книга Дочь фортуны, страница 168 – Исабель Альенде

— Не говори ерунды: мир такой большой, а жизнь такая долгая. Важно только решиться.

— Лин, ты и представить себе не можешь, что такое расизм, – ты всегда жила среди своих. Здесь никому нет дела до моих поступков и моих знаний; для американцев я навсегда останусь мерзким китайским язычником, а Элиза – черненькой. Ну а в Чайна-тауне я отступник без косички, одетый как янки. Я не принадлежу ни одному из миров.

— В расизме нет ничего нового: когда мы жили в Китае, мы всех фаньгуй считали варварами.

— Здесь с уважением относятся только к деньгам, а мне, как видно, никогда не стать достаточно богатым.

— Ты ошибаешься. Здесь уважают еще и тех, кто заставляет себя уважать. Смотри им в глаза.

— Если я последую твоему совету, меня пристрелят на первом же углу.

— Попробовать все-таки стоит. Каким же ты стал нытиком, Тао, я тебя не узнаю. Где тот отважный мужчина, которого я люблю?

Тао Цянь не мог не признать, что их с Элизой соединяли бесчисленные тонкие нити, каждую из которых несложно разорвать, но они успели так переплестись, что теперь стали крепкими веревками. Китаец и чилийка познакомились всего несколько лет назад, но уже могли оглянуться и увидеть долгий путь, полный препятствий, который они преодолели вместе. Сходства постепенно стирали расовые различия между ними.

— У тебя лицо хорошенькой китаянки, – вырвалось как-то у Тао Цяня.

— У тебя лицо симпатичного чилийца, – тут же ответила она.

В Чайна-тауне они смотрелись странно: высокий элегантный китаец и неприметный латиноамериканский юнец. А вот за пределами квартала они совершенно терялись в многоликой калифорнийской толпе.

— Элиза, ты не можешь вечно ждать этого мужчину. Это такая форма безумия, сродни золотой лихорадке. Ты должна определить для себя конкретный срок, – сказал однажды Тао Цянь.

— И что мне делать с моей жизнью, когда срок закончится?

— Ты можешь вернуться в свою страну.

— В Чили к женщинам вроде меня относятся хуже, чем к любой из твоих sing-song girls. Вот ты бы вернулся в Китай?

— Раньше это было моей единственной целью, но мне начинает нравиться Америка. Дома я снова стану Четвертым Сыном, здесь мое положение лучше.

— И мое. Если я не встречу Хоакина – останусь и открою ресторанчик. У меня есть все, что для этого нужно: хорошая память на рецепты, тонкое чувство пропорций, вкус и осязание и врожденная способность правильно подобрать приправы…

— И скромность, – рассмеялся Тао Цянь.

— Зачем мне скромничать со своим талантом? К тому же у меня собачий нюх. Должен же мой чуткий нос на что-то сгодиться: мне достаточно однажды понюхать новое блюдо, чтобы распознать все ингредиенты и понять, как его улучшить.

— С китайской едой у тебя ничего не получается…

— Тао, вы едите странные вещи! Я открою французский ресторан, самый лучший в городе.

— Элиза, давай договоримся. Если по прошествии года ты не встретишь своего Хоакина, мы с тобой поженимся, – сказал Тао Цянь, и теперь рассмеялись оба.

После этого разговора что-то в их отношениях переменилось. Оставаясь наедине, Тао Цянь и Элиза ощущали неловкость, и, хотя обоим хотелось быть вместе, они начали избегать таких ситуаций. Иногда Тао Цяня мучило желание последовать за Элизой, когда девушка уходила в свою комнату, но его останавливали смешанные чувства робости и уважения. Китаец решил, что, пока Элизу не отпускает воспоминание о ее пропавшем любовнике, он не должен к ней приближаться, но он не мог бесконечно удерживать равновесие на провисшей веревке, не зная, сколько еще это продлится. Тао Цянь представлял, как Элиза лежит в своей постели, считает часы в тишине ночи, наполненной ожиданием, и тоже не спит – только не из-за него, а из-за другого мужчины. Чжунъи так хорошо знал ее тело, что мог бы нарисовать его во всех деталях, вплоть до родинки в тайном месте, – впрочем, он не видел Элизу голой с тех пор, как ухаживал за ней на «Эмилии». Тао Цянь думал и о том, что, если Элиза заболеет, он снова получит предлог к ней прикоснуться, но от таких мыслей ему сразу же становилось стыдно.