Книга Дочь фортуны, страница 111 – Исабель Альенде

В такие ночи Элиза оставалась одна, погребенная под своим одеялом, она дрожала в темноте, прислушиваясь к любому шуму, боязливо сжимала в руке нож и мысленно звала своего друга. Девушка ничем не могла себе объяснить внезапно подступающие слезы – она чувствовала себя преданной. Элиза смутно догадывалась, что мужчины, наверно, устроены иначе, чем женщины; ей же совершенно не хотелось секса. Целомудренных ночных объятий хватало, чтобы насытить ее голод по нежности и человеческому теплу, но, даже вспоминая своего былого любовника, Элиза не тосковала по ночам, проведенным в гардеробной. Она сама не знала: может быть, для нее любовь и вожделение – это одно, и когда нет первого, то, естественно, не возникает и второго; или же долгая болезнь на корабле разрушила что-то важное в ее теле. Однажды Элиза отважилась спросить, сможет ли она вообще иметь детей, ведь менструации не было уже несколько месяцев, и Тао Цянь заверил, что, как только она восстановит силы и здоровье, нормальный цикл вернется – для этого он и ставит ей свои иголки. Когда Тао Цянь тихо проскальзывал к ней под бочок после ночной вылазки, Элиза притворялась спящей, но на самом деле не спала еще несколько часов, оскорбленная запахом другой женщины между ними. С момента высадки в Сан-Франциско Элиза вернулась к молчаливой деликатности, которую воспитала в ней мисс Роза. Тао Цянь видел ее голой в течение путешествия на «Эмилии», знал ее тело изнутри и снаружи, но, подспудно понимая ее чувства, тоже воздерживался от вопросов – разве только спрашивал о здоровье. Даже втыкая свои иголки, китаец заботился о сохранении приличий. Они не раздевались друг перед другом и уважали право друг друга на уединение над отхожей ямой позади хижины, зато все прочее, от денег до одежды, у них было общее. Многие годы спустя, перечитывая в своем дневнике записи о тех временах, Элиза недоумевала, как это ни один из двоих в открытую не признал, что их определенно влечет друг к другу, почему они трогали друг друга только под покровом ночи, притворяясь спящими, а днем изображали бесчувственность? Элиза пришла к выводу, что обоим казалась невозможной любовь с представителем другой расы, оба считали, что для подобной пары в мире нет места.

— Ты думала только о своем любовнике, – объяснил Тао Цянь, чьи волосы к тому времени уже подернулись сединой.

— А ты – о Лин.

— В Китае можно иметь несколько жен, а Лин всегда отличалась терпимостью.

— А еще тебе были противны мои большие ступни, – усмехнулась она.

— Это верно, – совершенно серьезно ответил он.

В июне началось беспощадное лето, москитов стало море, змеи выползли из нор и беспрепятственно гуляли по городу, а растения Тао Цяня зеленели так же буйно, как в Китае. Орды аргонавтов прибывали все чаще, народу становилось все больше. Поскольку Сакраменто служил перевалочным пунктом на берегу, его не постигла судьба дюжин других поселений, которые как грибы вырастали возле золотоносной жилы, а потом так же стремительно вымирали, едва иссякало легкодоступное богатство. Город рос не по дням, а по часам, открывались новые магазины, а землю больше не брали даром, как было вначале: теперь участки стоили так же дорого, как и в Сан-Франциско. Образовалось нечто вроде правительства, которое регулярно заседало для решения административных вопросов. Появились спекулянты, законники, проповедники, профессиональные игроки, бандиты, серьезные мадам с веселыми девицами и прочие предвестники прогресса и цивилизации. Через город проходили сотни мужчин, окрыленные надеждой и распаленные алчностью, а другие, изможденные и больные, возвращались сюда после месяцев тяжкого труда, чтобы швырять на ветер то, что удалось добыть. День ото дня в городе становилось все больше китайцев, и вскоре появились соперничающие сообщества. Эти два тонга были закрытыми кланами, их члены по-братски помогали друг другу в тяжелой работе и повседневной жизни, но в то же время они принесли с собой коррупцию и преступность. Среди вновь прибывших отыскался еще один чжунъи, и Тао Цянь проводил с ним долгие счастливые часы, обсуждая методы лечения и цитируя Конфуция. Этот врач напомнил ему Эбенизера Хоббса: он тоже не удовлетворялся повторением традиционных практик и искал в медицине новые пути.