Книга Добрая фея короля Карла, страница 58 – Владимир Москалев

Карл потемнел лицом, опустил взгляд.

— Эта мать – Франция! – закончил за Пьера Жан де Вьенн. – А виновник ее бед…

Дофин властно поднял руку:

— Ни слова больше! Такова, стало быть, воля Господа. Он вразумит моего отца. В Париже я вновь буду иметь с ним беседу.

Во дворе Карлу подвели коня. Неподалеку, спустившись со ступеней дворца, стояли его советники, делая вид, будто то, о чем они говорят, – обыкновенная болтовня. Гуго Обрио неспешно огляделся вокруг и негромко произнес:

— Двадцать пятого, как стемнеет, после сигнала колокола к тушению огней. Место то же – Вдовья часовня.

— Сам черт не найдет нас там, – обронил Дорман.

— Черт – возможно, но найдет ли Анна? – Это д’Оржемон.

— Комбар сказал, что ее будет сопровождать брат. Ему известен дом Бофиса близ часовни.

— Гастон! Слава богу, мы узнаем вести из Бретани. Но как он найдет… в темноте?

— Их проводит фонарщик. Все оговорено. Ему заплачено. Он будет ждать их на углу Медвежьей улицы, близ ворот.

— Господи – отведем душу! Столько хочется сказать…

— Не тебе одному.

— Карлу – ни слова: речь пойдет об его отце. У Анны давно на него зуб, и если она просит о встрече, значит, у нее есть план.

— Заговор? Давно пора! Жан стоит у Франции костью в горле.

— Карлу пора стать королем. Догадываюсь, графиня метит в этом же направлении.

— Только бы не обычное… Сын Филиппа всем порубит головы, и без того косится уже.

— Успокойтесь, Жан, эта дама не дурнее нас с вами; если она что-то придумала, то, уж будьте уверены, о своей голове она позаботилась не меньше, чем о наших с вами.

— В народе говорят: «Женский ум лучше всяких дум».

— Любопытно, что же пришло в голову любовнице отца и сына?

— На этот вопрос пока нет ответа. Однако на коней, господа, Карл подает знак.

Название «Вдовья» часовня получила при Людовике Сварливом в честь вдов, жен тамплиеров, приходивших сюда оплакивать своих мужей. Согласно повелению короля, эта капелла для молений должна была служить только для этих целей. Но с каждым годом вдов сожженных и замученных рыцарей Храма становилось все меньше, и при Филиппе VI здесь стали оплакивать не только тамплиеров. Часовня почти что примыкала к старым воротам Филиппа Августа и стояла на пересечении улиц Жоффруа л’Анжевена и Сент-Авуа, которая вела к аббатству, бывшей резиденции храмовников.

Близ этой часовни, в доме сапожника мэтра Бофиса, приходившегося дальним родственником Гуго Обрио, собрались те, кто не желал мириться с нынешним положением дел. Их было пятеро – те же, что присутствовали на ассамблее; все – соратники дофина, его плечо, охрана. Ныне они пришли сюда не давать советы, а выражать протест. Настало время действовать: вода в котле закипела, стала плескать через край. Пока что храня молчание, уселись за стол, выбросив руки впереди себя. Один аббат Ла Гранж остался стоять, устремив взор на икону Спасителя в углу, под потолком. Этот (как священнослужитель, разумеется) смотрел на все окружающее глазами Отца и Сына, видел во всем волю Бога; как и все, сознавал необходимость перемен, однако же – волей Всевышнего, Его рукой. Он и начал:

— Иисусе, отчего дал нам такого короля? Ведь он помазанник Твой, а потому на нем божественная благодать. За что же отбираешь разум у него, ведь коли так, то, получается, хочешь его погубить? Но царство его – не Твои ли владения? Отчего же дарит он их недругу своему и народа нашего? В чем ошибка избранника Твоего, наделенного даром чудотворения?