Книга Возрождение, страница 99 – Элеонора Глин

— Это очень не великодушно с вашей стороны и выказывает враждебность, которую, как я думал, мы условились оставить.

Молчание.

Единственное, что я чувствовал, это было желание физически наказать ее — прибить, заставить слушаться. Хорошенькое желание для дня свадьбы!

— Собираетесь ли вы постоянно ходить в них, даже, когда мы будем выезжать в свет? — спросил я, как только овладел своим голосом.

— Возможно.

— Что ж, хорошо! Я считаю, что вы нарушаете дух нашего соглашения, если не букву. Вы сами сказали, что будете постоянной секретаршей, но ни одна секретарша на свете не будет настаивать на чем-либо, что, как она знает, является причиной раздражения ее хозяина.

Молчание.

— Подобным упрямством вы только понижаете себя в моих глазах. Коль скоро мы теперь будем жить вместе, я не хотел бы презирать вас за ребячливость.

Она вскочила на ноги и яростно швырнула очки на стол. Ее прекрасные глаза сверкнули. У нее были удивительно своеобразные ресницы, не черные, но очень темные и пушистые, около кожи немного светлее, чем на концах. Я никогда не видел, чтобы подобные ресницы обрамляли глаза женщины. Они часто встречаются у маленьких мальчиков, в особенности, у уличных мальчишек. Самые глаза были ярко синего цвета — и сколько в них горело страсти, обаяния и силы! Нет ничего удивительного, что, вынужденная сама пробивать дорогу в жизни, она носила очки. Одинокая женщина с такими глазами не может находиться в безопасности, если работает в такой области, где ее могут увидеть мужчины. Я никогда в жизни не видел таких выразительных, полных очарования, глаз. Во мне дрожала каждая жилка от них, а также от того, что наша первая битва была выиграна мною.

— Спасибо, — сказал я намеренно спокойным голосом. — Я так привык уважать вашу уравновешенность и спокойствие, что мне было бы жалко, если бы пришлось изменить свое мнение.

Я видел, что она вся дрожала от гнева, что ей пришлось подчиниться. Я почувствовал, что было благоразумнее изменить разговор.

— По всей вероятности, завтрак будет вскоре готов.

Тут она подошла к дверям и покинула меня. Хотел бы я знать, что она скажет, когда придет к себе в комнату и найдет у себя на туалете три сапфировых браслета.

На своей карточке, которую вложил в футляр, я написал — «Алатее с лучшими пожеланиями ее мужа.»

Буртон объявил, что завтрак подан прежде, чем она вернулась в гостиную. Я послал его к ней сказать, что все готово, и через минуту вошла она. В руках она держала футляр, который положила на стол, ее щеки горели, глаза были опущены.

— Я хотела бы, чтобы вы не делали мне подарков, — сказала она немного заглушенно, подходя к моему креслу. — Мне неприятно получать их, вы и так завалили меня… соболя… бриллиантовое кольцо… платья… все… а теперь еще это.

Я открыл футляр и вынул браслеты.

— Дайте руку, — твердо сказал я.

Она смотрела на меня, слишком удивленная моим тоном, чтобы возразить.

Я потянулся и взял ее обнаженную до локтя руку, она стояла, совершенно ошеломленная, пока я, не торопясь, не одел ей на руку все три браслета.

— Я уже достаточно переносил ваш дурной характер, — сказал я все тем же тоном. — Вы будете носить все это, а также все то, что мне вздумается подарить вам, хотя ваша грубость скоро отобьет у меня охоту к этому.