Онлайн книга «Короткие смешные рассказы о жизни 1»
|
— Третью, но я… — Третью… третью… – бормотал он, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на моей картине. – Третью?! – вдруг чрезвычайно удивился он и, схватив полотно, вышел прочь. — Наверное, на аукцион понес, – оскалился выспавшийся Мишка. – Ну что ж, Алексей Николаевич, сегодня вечером мы будем пить бордосское вино в каюте первого класса теплохода «Александр Невский», а на коленях у нас будут сидеть… — Да заткнись ты уже, – швырнул я в него кисть, – лучше подумай над тем, где будешь ночевать сегодня! ⁂ Великолепная улыбка профессора влетела в мастерскую так же неожиданно и вдохновенно, как и два часа назад: — Заказчик в восторге! Заказал еще пять полотен! — Как? – раскрыл я рот. — Не может быть! – подобострастно взглянул на меня Мишка. — Друзья мои, тяга к искусству просыпается при избытке времени или денег. Наш клиент – счастливый обладатель того и другого, а присутствие вкуса при этом делается совершенно избыточным, – плескалось счастье на его лице. — А-а-а-а, – облегченно выдохнул мой завистливый друг. — За сим спешу откланяться. Да… выберете сами, что-нибудь из Татлина или Делоне. — Но он же не… — Не имеет значения! Клиент разбирается в авангарде так же, как Гринчишин в аккордах! — Гречкин, – поправил Гречкин. — Простите великодушно, маэстро. Вот вам аванс, – припечатал он тысячу к столу. – Остальное – после. Схваченный воздушным потоком, профессор исчез в дверях. — Конечно, не Шато Лафит в каюте первого класса, – отлепил я от краски тысячерублевку, но «Алазанскую долину» среди костей и арбалетов я тебе гарантирую! — Наш первый гонорар! – примерил профессорскую улыбку Мишка. — М-О-Й первый гонорар! – процедил я с расстановкой и прилепил банкноту к его лбу. ⁂ Работа закипела. Мы выдавали по 3-4 шедевра в день. Мишке все-таки пришлось открыть в себе талант художника. Мы работали вахтовым методом, по два часа. Ставка оказалась неизменна: тысяча рублей – картина. К концу второго дня мы уже без труда отличали Кандинского от Миро, а Мондриана от Делоне. К концу третьего – через содомовый хаос линий и фигур, сквозь пятно-кляксовый террор и цветосветовой апокалипсис – мы стали находить композицию. К утру четвертого дня (когда подходила к концу работа над незабываемой «№ 11» Поллока), мы приблизились к святая святых – таинству Идеи. И чем меньше вина оставалось в стакане, тем явственнее открывался нам ее сакральный смысл. — Зря я не поехал в Астрахань, арбузы грузить! – швырнул кисть в стену Мишка. – Это не картина, это диагноз! Кто этот Поллок? Псих? Наркоман? Извращенец? Кто ему вообще позволил взять в руки кисть? — Вполне обычный гений-алкоголик. — Я так и думал. В нормальном состоянии этот бред невозможно нарисовать! — Он смешивал краску с песком, битым стеклом и в истерике разбрызгивал ее по полотну. — Я же говорю – псих! — Так получались картины, которые сейчас стоят миллионы. — А мы получим жалкую тысячу, вывихнув мозги наизнанку, чтобы скопировать этот парафренический синдром! — Искусство стоит ровно столько, сколько за него готовы платить. — Искусство? Этот Клондайк психиатрии ты называешь искусством? — Он был первый, и потому – гений! Возьми «Черный квадрат» (тут Мишка издал протяжный стон). Нонсенс! Пощечина общественному вкусу! Никто так не делал до него! А он взял и сделал! И создал свою философию. |