Книга Амазонка бросает вызов, страница 259 – Юлия Чеснокова

Есть не хотелось, но мучила жажда. Потом Чжунэ закинулся парой «колёс», и его одолел дикий голод. Хохоча сам с собой, он заказал себе по телефону десять порций суши и, не успев того заметить, слопал их почти все. Как раз осознание того, сколько в него влезло еды, пришло с началом очередного отходняка. Вспомнив, что пропустил утреннюю пробежку, Чжунэ, не чувствуя в себе сил для этого, проглотил очередную таблетку и, когда энергия понеслась бурным потоком, понёсся наворачивать свои спортивные круги. В голове по-прежнему царила лёгкость, в груди, в забавной пустоте, плясало сердце, ноги работали сами по себе, стоило дать им приказ — и они бегали. Чжунэ казалось, что его разобрали по частям. Странные ощущения, переменчивые, непостоянные. Он то парил, то наоборот, застопоривался. Всё вокруг виделось по-новому, смешило, или, напротив, погружало в глубокую задумчивость. Размеры зданий скакали, тротуар иногда подводил, выворачивая зигзагами, и, на обратном пути, Чжунэ чуть было не испугался, что заблудился, однако кое-как сориентировался и вернулся домой. Его стало отпускать от всей химии, что он в себя натолкал, здравомыслие позвало к зеркалу, взглянуть на себя. Вид был ужасный, всклокоченный, с тенями под глазами, помятый, небритый. Скинув с себя костюм для пробежек, парень полез в ванную, чтобы привести себя в порядок. Порядок? Причесаться и смыть пот не проблема, но станет ли он в порядке от этого? Нет, внутри у него кавардак, настоящее бесчинство эмоций: боли, желаний, терзаний, ярости, самоуничтожения и самоуничижения.

Выходной заканчивался. Позвонили родители, чтобы узнать, не приедет ли он на семейный ужин, но Чжунэ отказался. Он не хочет, спасибо. Положив трубку, он понял, что и на работу завтра не хочет. И вообще ничего не хочет. Наркотики выводились, оставив его в ужасно холодном и одиноком мире, в котором с трудом проходили минуты, даже секунды. Находиться здесь стало невыносимо, но куда деться? Везде невыносимо. Нигде нет Чонён. Чжунэ швырнул пустую бутылку виски, найденную в холодильнике, и она разбилась о стену. Осколки стекла украсили пол. Нет, это невозможно, ещё слишком рано пытаться выйти из-под влияния веществ… Чжунэ зашагал по квартире, перебарывая желание наглотаться экстази. Вспомнил о травке, которую тоже купил. Да, это самое безобидное. Просто расслабиться, это не вредно, он не потеряет адекватности, но злость и ненависть к миру отпустит, уйдёт эта отчужденность и покинутость, и, самое гадкое — пресыщенность. Иногда, когда она накатывала на него, шепчущая, что у него всё есть, и больше ничего не нужно, Чжунэ хотелось плакать, выковырнуть из себя это жуткое понимание, что не к чему стремиться, что ничего не изменить, что лучше — не бывает, только хуже… И это хуже становилось каким-то даже манящим, предпочтительным. Мучительное всевластие, мучительное богатство, мучительная вседозволенность… Как часто он смотрел на окно и думал, а не сигануть ли туда? Почему нет? Всё остальное уже было, и ничего нового не будет. И теперь уже никогда не будет Чонён. Она не простит его, а он вынужден жениться на Сон Дане, а не на ней. Он не имеет права расторгнуть помолвку, такой всемогущий, и такой слабый перед Джиёном. Чонён сказала, что разочарована в нём, из-за его инертности, несопротивляемости родителям, но как он может жениться на ней, впутать её в это всё? Она так и не поняла, что стань о ней известно — и она закрутится, как белка в колесе, из которого не выпрыгнуть, и ей придётся забыть о свободе, поселиться в золотой клетке. А разве допустимо связать крылья Чонён? Она такая открытая, волевая, решительная… Для неё же было лучше, чтоб официально всем была известна только Дана, тогда они вдвоём — он и она, Чонён, — могли бы жить так, как им захочется, пусть и тайно ото всех, но зато по своему желанию, а не велению Дракона.