Книга Верхние и нижние, страница 96 – Галина Калинкина

Если бы рядом оказалась вода, она бы, наверное, утопилась. Но пока добралась двумя долгими трамваями до дома на берегу Яузы, пришла в себя. Болела нога, сильнее саднило сердце, но не впервые ей терпеть боль. И как-то день за днём, день за днём изжилось то горе пренебрежения ею как женщиной. И даже саморазрушительная досада приостановилась, так укутал её канареечный уют грибовских комнат.

Они с Огоньком мало говорили о мужчинах: обе не влюблены или обе не сознаются, что влюблены. Мало говорили о Лампе и Большом доме, да и что говорить – «вертеп» сам собою распался, карнавалы запрещены, как и столоверчение, и спиритические сеансы. Разбежались модные пииты, драматурги, суфражистки, теософы, медиумы и прочие обожатели-прихлебатели. Много говорили о новом мире, об изменившейся, перевёрнутой жизни, о тектоническом сдвиге человеческих судеб, о смене шаблона отношения к существованию, о непредсказуемости Божьего решения в отношении каждого отдельного. Каждого! И тут они расходились: Огонёк лелеяла счастье прошлой жизни, не доверяя возможностям наступившей. Тася прошлую жизнь винила в своих бедах и уверяла, что время перемен – живая вода, уравняет болезных и здоровых: её увечье не станет в пролетарском государстве преткновением. Одно из ночных откровений о прошлом привело к слезам, но дало Тасе облегчение.

Когда-то Голофтеевы ехали с Жёлудем на снятую летнюю дачу в Журавну под Зарайск. С поезда сошли ночью, наняли ямщика на десять вёрст до посёлка. Повозка-полуфургон оказалась тесной и неудобной, но лошадка резвая, игривая, с местной тулубьевской фермы, хорошо взяла. Тасечке тогда шёл четырнадцатый год, разбуженная в купе, стала она, полусонная, дремать в повозке. Взрослые смеялись, как клевала носом, устроили её на свои колени, лоб мама гладила, подложив под голову шаль. Ноги устроили на коленях у отчима, сняв запылившиеся туфли. Проклюнулся рассвет, уходила ночная свежесть. Тася провалилась в дрёму. А потом сквозь сон почувствовала, как монотонно, последовательно, раз за разом, что-то тупое толкает её в бедро. Дотронется и отойдёт, дотронется и отойдёт. Ещё и глаз не открыв, не шевелясь, изумилась, задумалась… А потом догадалась, и кровь ей в лицо ударила. Она, вскрикнув, скатилась с колен на пол повозки, напугала и мать, и возницу, тот притормозил: «Тпру! Чаво там у вас, барышни?» Тасечку усадили на сиденье, причём она наотрез отказалась втискиваться между взрослыми и уселась слева от матери, вся трясясь. На заботливые вопросы мамы и Жёлудя отвечала: «Сон». И молчала, прижимаясь к маминому плечу под шалью. Дышала горькими мамиными духами и стыдилась нового своего знания.

Летом на даче ничего пугающего не произошло. Жёлудь оставался сдержан. За весёлым жаром августа, купаниями в лесном озере, театральными спектаклями в дачном посёлке тот случай в дороге отошёл на задний план, подзабылся. И мама казалась счастливой, ну, почти. Потому что непостижимо, как можно быть счастливой рядом с человеком с отвратительно толстыми, волосатыми пальцами, походкой чайки-бургомистра, ноздрястым носом. Природа не поскупилась на отвратительные черты во внешности кожевенника, словно предупреждала портретными знаками о его нутре. С мамой тот держался почтительно и даже необъяснимо заискивал иногда. Тася никак, никогда, ни при каких обстоятельствах не смогла бы поделиться с матерью своим стыдом, вызревающей виной от произошедшего. И отчим про то знал. Лишь однажды тем летом он насторожил Тасю – взглядом в купальне на озере. Но вокруг отдыхало столько людей, что о тягуче-липком взгляде она вспомнила в тот день перед сном, когда осталась одна. Всплакнула в подушку, убедила себя, что всё выдумала.