Книга Верхние и нижние, страница 76 – Галина Калинкина

Пропадаем.

Куда-то проваливаемся.

Куда?

А сверху не перестают нам удивляться мыслящие звёзды.

Праздники поздно выбирать или игнорировать – они состоятся, а чёрные дни и без того придут.

Подступила дата печального августовского дня. Август ликующий, несущий новую жизнь. Молодой век. И улицы по-новому суетливы. И Москва разукрасилась флагами. Красна Москва не только зреющей калиной, багряным боярышником, рябиновыми гроздьями, кленовым листом цвета фалунской меди, но и повсеместным кумачом на фасадах.

Зеркал в мамины дни, как в похороны, не закрывали, но шторы в грибовском доме каждый год в часы поминовения приспущены; в комнатах полумрак, лампады зажжены с утра, свечей у образов больше обычного.

В положенное время Грибовы съездили на кладбище Преображенского монастыря. Привычным ходом по правилам беспоповского толка, не нуждаясь в дьячке, отслужили панихиду. По дороге туда их подвёз Гермоген в экипаже, обратно возвращаться пришлось пешком. Кучер на Ветре торопился по наряду на стройку, не явишься вовремя – запишут простой. А простой – во вред коням, корма урежут. Хотя такой труд, ежедневный и выматывающий, тоже лошади не на пользу. На Преображенском Камер-Коллежском валу у женского монастырского двора поймали-таки колымагу на больших колёсах: не бричка, не рикша – что-то среднее – перевозка на одного человека. Взгромоздили туда Макрину Фелицатовну, которая по погосту до могилки в ёлочках едва дошла. А сами отправились за повозкою следом: Огонёк с Манечкой впереди, Максим Андреич с Ильёй за ними. Лампа сказалась больною. Бушины, Лещовы, Хлебовы посещали материну могилу врозь, кавалькаду собирать нынче не приветствуется.

Илюша вскоре догнал сестру, и Максим Андреевич привычно остался один, идя последним и помахивая оборачивавшимся к нему сыну и дочери: всё в порядке. В одиночку удобнее размышлять и обдумывать, к чему пришли за десять месяцев правления большевистской партии.

Столько раз Грибов наблюдал на примере Макрины, как последовательность обрушивающихся одно за другим тревожных событий вызывает в человеке необоримый страх. Катастрофическое и не наступит, а Макрина в силу собственной логики выстроит приближение ужаса. Головою прокладывает путь чувству страха, опережая катастрофу. И в будничном, каждодневном ищет признаки и приметы приближения конца. Но сейчас Грибов готов с нею согласиться: механизм новой жизни приведён в действие рукой невиданного прежде миру прожектёра. Необратимых обновлений повсюду с избытком: новые имена людей и улиц, городов и посёлков; новые правила здороваться и обращаться; новые законы; новые постановки; новые газеты; новые должности и учреждения; новые аттракционы – вместо гигантских шагов, например, гигантские очереди, чем не аттракцион? И неуклонная последовательность череды тревожащих событий действительно может дать ощущение катастрофы.

— Папка, нагоняй!

Максиму Андреевичу казалось, прожектор перемен высвечивает своим мощным лучом всё отжившее, покрытое патиной устаревания, сопротивляющееся новизне и прогрессу. Высвечивает, иссушая до некролога. И всё чаще в пятно прожектора перемен попадают люди «дефектные», «бракованные», «никудышные», «порченые» – не имеющие инстинкта самосохранения, отыскавшие в себе иммунитет к переменам, не желающие избавляться от атавистических примет: совести, душевности и чести.