Книга Верхние и нижние, страница 68 – Галина Калинкина

— И что же?

— На фотографической пластине чётко отобразилась палка!

— Это газетная утка.

— Не утка, а палка. А профессор из Львова господин Охорович нарочно долго смотрел на луну. На другой день вместо самовара, которым он любовался с четверть часа, на фотографической пластинке проявилась…

— Луна в самоваре?

— Вот напрасно, напрасно иронизируете… Мысли одной девочки-медиума зафиксировали на фотопластине Иоанна Крестителя с картины Рубенса. Повторился поворот головы. Оказалось, девочка прежде видела картину в Лувре и долго ею любовалась.

Маня слушала разговор, понимала все слова – «палка», «луна», «самовар», «утка», «девочка», «картина», – но не могла взять в толк, о чём речь. И серчала на «серденько» – что так долго не идёт? И на этих болтушек – затянули вечерничать! – а её саму ноги не держат. Но присесть или убирать посуду не велено. Макрина Фелицатовна требует неукоснительного исполнения заведённого обычая.

Двое за столом тем вечером так и не дождались отца и дочь Грибовых. Когда через три четверти часа терпению Макрины Фелицатовны пришёл конец, она решительно постучалась в кабинет. Но вернувшись и бормоча всегдашние «кошмар, ужас!», предложила Тасе перебраться из кресла за стол и поужинать вдвоём. Они допивали чай с пирогами и брусничным вареньем, а горничная убирала перемену блюд, когда в зал вошла сестра милосердия с крестом на косынке и в белом форменном переднике поверх форменного же платья цвета жжёной умбры, мягко улыбнулась, поцеловала тётку в макушку: «Милые мои, я сегодня кушать не стану. А папке чай в кабинет». И поднялась наверх под недоумёнными взглядами.

Манечка собрала на поднос три вида розеток с мёдом: липовым, гречишным и разнотравным. Поставила в подстаканник стакан с плавающим в нём полумесяцем лимона. Вместила плетёную сухарницу с куском облепихового пирога и блюдце тонко нарезанной буженины. Глеб помог ей отворить кабинетную дверь. В зале за столом к тому моменту никого не осталось. Празднования не вышло.

Наверху Тася Голофтеева кружила по коридору, прислушиваясь, пытаясь угадать, где же сейчас её подруга: в будуаре, кабинете или спальне. Птахи за закрытыми занавесями умолкли, звуки доносились лишь снизу: то Манечкин быстрый говорок, то голос Макрины Фелицатовны, отдающий распоряжения ко сну. И Тася сперва робко поцарапала пальцами по дверному косяку спальни, потом сама себе сказала: что же корябаться как мышь, хоть и приживалка, а человек.

Приживалкой назвал Влас, который увлёк её с крыльца на качели в саду. Тот их разговор сперва шёл неловко, но терпко, даже перерос в поцелуи, а после истопник заторопился, отодвинулся, вроде как охладел. Сговорились встретиться в городе, где и когда – Влас пришлёт записку. До крыльца он её не проводил, то ли из-за приближения фонаря сторожа с улицы, то ли кого другого заприметил. Когда Тася взобралась по ступеням к привратницкой, увидала, как её ухажёр свернул за дом к каретному сараю или к малому крыльцу. Узнать бы, куда, но не с её скоростью перемещаться вдоль окон, да не побудить бы никого из «нижних» спящих. Всю ночь снились его руки, до боли пережимающие талию, грудь, щупающие ключицы, шею под волосами. Влас виделся поддержкой и единственною возможностью избежать отчимовых на неё претензий. А от воспоминаний о частом дыхании, о настойчивом запахе дыма от его ворота у неё кислила слюна во рту. Близость чужого мужчины – приятно, но пропастно для чистой девицы.