Книга Верхние и нижние, страница 6 – Галина Калинкина

— А нынче ночью один чудак у их там… ну, из свиты Лампы Палны, с парапету сигал… в чём мать родила…

— Да полно судачить, Манечка. Не может быть, чтобы голым.

— Ихний лакей принёс… как есть нагишом. – Манечка, наблюдая за реакцией хозяйки, делала ненужные движения, аккуратно, уголок к уголку, складывая заляпанную глиной тряпку, растягивая удовольствие от изумления.

— Тс-с… Кто там? Будто Макрина или Пенелопа? – зашептала Огонёк, прислушиваясь к странному шагу – кто-то крался по парадной лестнице. Через открытые двери кабинета слышались глухие, осторожные стуки по ковру, притороченному к ступеням.

— Макрина Фелицатна до вечера не поднимутся, Пенелопа и ухом не поведёт, пока хозяин с фабрики не вернётси, – шептала в ответ Манечка, робко выглядывая в коридор.

В тот же момент за её спиною с треском захлопнулась дверь на террасу. Манечка взвизгнула, и снова обе расхохотались над своим неподдельным испугом. В конце коридора на лестничной площадке показалась Тася Голофтеева в сбившейся беретке. За прихрамывающую походку, причиною которой стал перенесённый в детстве полиомиелит, её звали Козочкой, и Тася не обижалась.

Огонёк пошла навстречу.

— Миленькая Тася, что же не сказалась? Позвонила бы в телефон, тётка в приёмной слышит все звонки из папкиного кабинета, у неё вместо ушей граммофонные трубы! – Огонёк радостно раскинула руки для объятия, здороваясь и не боясь так говорить о тётке, та всё равно весь день внизу.

Манечка, улыбнувшись на целования подруг, на ходу поставила складной табурет в гардеробную, комнату без окон, и по малой лестнице для прислуги, повторяющей парадную, но в два раза у́же той, побежала вниз скинуть грязные хозяйские вещи в прачечную. Вслед ей неслось звонкое: «Гренадину Тасечке, гренадину!»

— Гренадин не стану. Август сырой, будто в осень вступили. Чаю бы. Собралась и, не докладываясь, к вам, чтоб внимания отчима не привлекать. Меня Глеб у ворот встретил и проводил до привратницкой.

Огонёк усадила Тасю в будуаре за маленький столик на мягкие подушки оттоманки.

— Отчего же таинственно через привратницкую, не главным ходом?

— А миновать Макрины Фелицатовны. Попадись ей, стала бы расспрашивать… Она ведь с отчимом на короткой ноге. Шла мимо приёмной, слыхала стук клавиш.

— Машинка Шоулза и Глиддена… Тётя, кажется, пишет пьесу, но держит в секрете. Её всё невротизирует. Узнает, что ты не заглянула к ней, – осердится на полдня.

— Я нынче не настроена. Какой милый Глеб у вас: зонтик принял и мантилью, предлагал на ступенях опереться на его руку. Да я всюду привыкла сама.

— У Глебки и Манечки характеры схожи: оба – лёгкие вишенки, брат и сестра, хотя мастью разные, как говорит наш кучер. А ты, Тасечка, снова ищешь времени, когда твой Жёлудь из дому, тогда и ты на волю?

— Ах, не упрекай. Мне проще ничем не беспокоить его. Заденешь, сядет на любимого конька, что он после кончины матушки не отдал меня в Сызрань к Голофтеевым, а вырастил падчерицу-уродку в Москве, не женился во второй раз, не привёл мне мачеху. Забавно бы я жила с мачехой и отчимом… А сам к Иде ходит.

— К Иде?! – Огонёк в изумлении закрыла рот ладошкой.

Сквозь канареечные трели из коридора донеслось позвякивание посуды. Манечка внесла поднос с гранатовым сиропом и сельтерской для гренадина, там же красовался компактный керамический самовар в красных петухах и две чашки. Рядышком расписная жестяная коробка печенья.