Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
— Ой, выносите святых! Ой, Зиждитель мой… Помре, помре… У каретного сарая собралась толпа: несколько человек прислуги и девушки – Агния Грибова, Тася Голофтеева, горничная Маня. Все обступили лежащего на земле кучера. С высокого крыльца свешивалась туловищем Макрина Фелицатовна, пытавшаяся, заглянуть за угол дома. — Ой, святители! Спина отымается… Нутро горит… Наклонившиеся над беднягой переговаривались: «Да где он так? Да что случилось-то? Да звать ли доктора? Пока доктор прикатит, тут покойник случится… Ага, вот-вот преставится…» На подошедшего Ртищева обернулись растерянными лицами Агния и Тася. Агния без обычной колкости, даже, кажется, обрадовалась. — Олег Львович, как назло отец не дома… То ли посылать за Спасовым, то ли просить у Лампы везти его на моторе в ближайший лазарет. Хоть в Бахрушинский на Стромынку. Агния смотрела испытующе, чьему совету ей следовать. Ртищев отложил под дерево синий портфель. — Прежде скажите, что с ним? Наперебой несколько голосов бросились объяснять и показывать на толстенные, в обхват двух рук столбы, валявшиеся сбоку сарая. Кто, куда, зачем тащил – не поймёшь, но один вид брёвен внушал опасение. — В лазарет его. — Ага. Там окажут пособие. Гермоген корчился в ногах собравшихся и умолял: — Не бросайте имярека, втустепь… Образа несите… Олег Львович скомандовал дворнику и Глебке поднимать кучера за ноги, сам схватил его под мышки и приподнял. Кучер заверещал пуще. Втроём подтащили его к скамье у качелей. Влас участия не принимал: прислонился к стволу груши и, держа руки в карманах, наблюдал за происходящим. Макрина Фелицатовна скрылась в доме, перебираясь к другому крыльцу, где стало бы лучше видно. Остальные перешли туда же, к качелям. Горемыка-кучер закатывал глаза и перестал вопить, лишь тяжело дышал разинутым ртом. Уложили на скамью. Ртищев вскочил на лавку в ногах Гермогена и стал поднимать его ногами вверх, головой опуская вниз на траву. Люди ахнули: чего удумал с несчастным! Издевается. Кучер непокрытой головой касался земли, Ртищев принялся тихонько его потряхивать, раз, другой, третий. Толпа онемела. Кучер затих, глаза его запали. Застыла на крыльце Макрина Фелицатовна, в гримасе её можно было прочесть утроенное «кошмар и ужас». Влас вытягивал шею, пытаясь за спинами стоявших разглядеть манипуляции с телом, но ближе не подходил. Вскоре Ртищев, красный от натуги, сам тяжело дыша, спрыгнул со скамьи и медленно опустил ноги кучера. Вялое тело распласталось на траве. Никто пока не понимал: это конец? выдохнуть? бежать за лекарем или за попом? Недоумённо переглядывались и всматривались в лицо бедняги. Но Гермоген открыл один глаз, заморгал другим, уставился на Ртищева, засучивающего рукава белой сорочки, будто собирается месить тесто или массажировать. И «больной» вдруг уселся на траве, заулыбался, снизу ошалело глядя на всех: «Жив, втустепь!» Глеб подал ему руку, кучер встал осторожно, прислушиваясь к себе, но боль ушла так же внезапно, как и накатила. — Ты помирать собрался? – спросил Ртищев кучера. — Егда это? — Да вот только что!.. — Должно быть, так. — Для чего же? — Сиречь для полной неясности… — Чудной ты человече, конюх! — Так уж, так уж… Гермоген виновато улыбался. Ртищев от души рассмеялся. Через минутку кучер, бледный, пошатываясь, но самостоятельно отправился в конюшни – на койник залечь. Народ разошёлся. Макрина Фелицатовна подозвала к себе Манечку – за подробностями. У гигантской груши никого. С Ртищевым возле скамьи остались девушки. Присели втроём, Тася посередине. |