Книга Верхние и нижние, страница 46 – Галина Калинкина

В другой раз встретил Иду на базаре, её красная юбка, манера насмехаться прямо в глаза, не стесняясь: мол, здесь чисто дело, чего коситесь, – обращала внимание. Ида ходила в сопровождении девушки, чья рука продета была в ручку плетёной корзины с зеленью и рыбными хвостами. Увидав Олега Львовича издали, Ида приветствовал его громко и непосредственно, словно трёх годов ребёнок, чем собрала вокруг толпу, понимающе глазевшую на молодого человека. Плечо у Иды зажило, она пока не носит тяжёлого, но уже играет на гитаре и повторяет своё приглашение. Ртищев обещался. И пришёл.

Случилось то в Белое воскресенье Пятидесятницы, его угощали и пирогами, и мадерой, и романсами. А когда девушки ушли в лавочку, Ида вдруг захотела облегчить душу – ей важным оказалось перед лучистыми сероватыми глазами оправдать себя. Рассказ, беглый и без подробностей, оказался страшным. Потому, вероятно, что эта миниатюрная, чуть полноватая немолодая женщина, пережив острую несправедливость, так запросто о ней говорила. Тяжесть вины саднит душу, тяжесть обиды во сто раз более. Ида из той породы, что ладно скроена и так останется на многие годы. Морщин на лице мало, славно молодит её открытая улыбка, и, может быть, только шея выдаёт возраст. Она ласкова и заботлива и, кажется, без заднего ума откровенно располагающа. У неё есть сын, который при ней не рос. У неё есть человек – беда её жизни, отец её единственного и позднего ребёнка. Оба они находятся в Москве, но ничего не знают друг о друге: один считает себя сиротою, другой уверен, что блудня тогда же избавилась от дитяти, когда он велел ей. Прежде люди вызнавали и помнили до девяти поколений, чтобы случайно не породниться с роднёй. Иде выпало родить сына от своего троюродного брата, с которым сошлась в городе Ейске. Она вовсе не дешёвая кокотка – тут другое. Говорит, женщина может принять безделушки, но подчиняется она не за них: иной раз ни золота не нужно, ни шёлка на юбки, сама пойдёт от горя или от собственного гибельного решения отдаться. Деланый смех, бархатные глаза, за которыми – промельк потерянности, выдают сложную судьбу. Она добра и открыта, умна – не отнять. Одновременно и крепка духом, и слабовольна. Бывает, что человек цельный, нетрусливый перед врагом своей радости пасует. Есть у такого типажа слабое место – привязанность к дурному партнёру, всю гнилость которого понимает, да отстать не в силах. Ртищев подумал: что же всё-таки в её натуре задевает даже малознакомого и заставляет задаваться вопросом, откуда берут силы жить люди несчастливые.

Больше с Идой встреч не случилось, но имя её нет-нет да доносилось до слуха Ртищева то в Большом доме, то на Малом дворе. Как-то Илья Грибов проговорился, а то Глеб полушепотом поминал «турку захваченную» и делал многозначительное лицо, мол, знаешь, чем тут пахнет – запаренной горчицей, папоротником и крапивой, известным выморочным отваром. И всегда вокруг её имени словно завеса табу, недоговорённость запретного.

Идя сегодня с Генеральной по Лаврентьевской, Ртищев решил срезать угол и пройти к себе во флигель не улицей, а через Малый двор, так ближе будет, чем обходить до угла Введенской и через курдонёр с английским газоном к флигелю же возвращаться садом. Едва перешёл тихую мостовую к дому двенадцать, как услышал вопли за оградою Малого двора.