Книга Верхние и нижние, страница 17 – Галина Калинкина

Иной раз, Агнюшка, то копыто, занесённое над головкой дитяти, напоминает мне горемычную Россию нашу. Несётся на неё Конь Рыжий, заносит копыто, да свернёт ли? А люди беспечно пасутся по краю бурных вод.

На фронтах худо. Завязли. Как бы не провал… В столице министерская чехарда. Но гоню от себя дурные мысли, и без них уязвим.

Post scriptum. Намечены глазницы, ноздри меняют в четвёртый раз.

Олег Ртищев вызнал от грибовского дворника, что хозяина снова нету. Который день не получается застать Максима Андреича в присутственное время. Ртищев без приглашения в дом не входит, жмётся с портфелем синей кожи у садовой скамьи, поглядывая на верхнюю террасу в полкруга, – по ней, как и по нижней, весь дом кругом не обойдёшь. Низкое солнце нависает над медной крышей, ослепляет на миг человека у скамьи, и он не видит, как на террасе показывается рыженькая головка со сплетёнными в венок косами. Девушка тотчас исчезает, не желая быть замеченной. На миг приостанавливается стук пишмашинки за приоткрытым окном, слышится зычный голос домоправительницы. Макрина Фелицатовна кому-то наказывает: «Возьмёшь четыре фунта телятины, не три и не пять. Слышишь, четыре! Нашпигуешь шпиком и чесноком, посолишь “ливерпулькой”, поперчишь смесью перцев. Гвоздики не клади, мне от неё дурно делается. Обмажешь мясо гусиным жиром да густо мажь! Вольёшь в кастрюлю стакан воды и стакан сотерна. Возьми ту бутылку, что на прошлой неделе открыли, нового не бери. Пусть томится мясо под крышкой с полчаса. После добавишь томатов три десертных ложки. Гвоздики не клади, у меня от неё ужас какие мигрени. Снова добавь стакан вина и оставь на малом жаре часа на три. Подашь охлаждённым. Уразумела, нет?»

Ответа не слышно. Гость сглатывает голодную слюну и присаживается на скамью при твёрдом решении дождаться хозяина дома. Дано поручение от Евлампии Палны, поручение ему самому малоприятное. Секретарь прутиком чертит под ногами что-то навроде египетской пирамиды, внутри которой угадывается гордый профиль «фараонши».

Всякий раз при появлении на Малом дворе секретаря к нему приклеивается лакей Глебка. Они дружат, несмотря на разницу возрастов в добрый десяток лет и некоторую нелюдимость характера Ртищева, тот трудно сходится с людьми. Зато Глебка, росший вольно и бесстрашно наивным, отличается расположенностью к людям.

Сам Ртищев из бывших военных, но не по призванию, а по настоянию семьи. Несколько лет назад он окончил Алексеевское военное училище в лефортовских Красных казармах, шефом которого и посейчас остается цесаревич Алексей. Вышел оттуда подпоручиком, но далее по армейской стезе не пошёл, получив полную отставку без зачисления в запас. Увольнение обставили, соблюдя все правила и изыскав соответствующее обоснование, но лишь близкие знали истинную причину: Ртищев выходил из людей того типа, которым всюду не хватает свободы. И надо бы признать: направлять таких на путь служаки-«сапога» есть изначальная ошибка. Что может быть нелепее вояки поневоле? Перед поступлением в училище юный Ртищев ни к одной из наук особого интереса не проявлял – все предметы давались ему одинаково легко. Он обладал упорством характера и склонностью к последовательности в поступках. Преподаватели видели в нём задатки отличного офицера, если бы проявлял он побольше рвения. А рвение-то как раз и отсутствовало: он не находил в себе «счастья командовать» и не имел вкуса ко всему военному. До учёбы Ртищев не мог противостоять семье, после же семья потеряла на него влияние. Но в отсутствие службы в действующей армии и выслуги лет он потерял право носить военный мундир; хотя, кажется, ничуть тем не расстроился. И штатская одежда, и военная форма одинаково шли его статной фигуре, а иного смысла он мундиру не предавал.