Книга Верхние и нижние, страница 160 – Галина Калинкина

Прапорщики поспешили вернуться к очереди перед воротами. И вот теперь рассказывали новость, убеждая расходиться. Им не верили, толпа стояла в сомнении. Агния внимательно слушала споривших. И вдруг далеко за их спинами раздался крик: «Матросы!» Толпа раздалась в стороны и быстро поредела, но не иссякла. Некоторые женщины остались на местах. Офицеры побежали по мостовой и юркнули в переулки. А по набережной к мосту через Яузу действительно поспешал отряд матросов с трепещущими на речном ветру лентами бескозырок.

— Оцепление, господа!

Ещё часть людей вышла из хвостов.

Матросы прибавили шагу.

Евлампия к казармам не ездила. Она телефонировала из Большого дома по разным инстанциям и значительным знакомым, обладавшим прежде влиянием. Но ничего не прояснялось, лишь нагнетались противоречивые слухи о судьбе офицеров. Некоторые знакомые прямо отказывались помогать и удивлялись такому деятельному участию в бывшем секретаре. Некоторые просто не поднимали трубку. Лампа вычёркивала их из списка после третьей попытки. Вычеркнутых становилось с каждым днём больше. Ей не хотелось думать, что их вычеркнули из жизни города или вообще из жизни.

Максим Андреевич отправился в Гавриков переулок на похороны кузена из своей дальней родни по ветви купцов-ткачей. У кузена Грибова отобрали фабричку кашемировых шалей, плюшевых и мериносовых платков. Самого его, преклонных лет гражданина, отправили на принудительные работы – чистить после торгового дня Калитниковский рынок, склизкие дощатые полы и прилавки. До того старик был истерзан ползаньем на четвереньках, что по возвращении домой его хватил удар и за два часа он отошёл ко Господу. А в комнату покойного немедля заселился носильщик с Виндавского вокзала, потеснив семью старика-ткача – наикоммунистичнейшие отношения.

Случай этот сильно огорчил Максима Андреевича, он помнил, как бабка кузена – Авдотья Грибова, вдова с тремя детьми – поднимала ту ткацкую фабричку в одиночку после смерти мужа. Максим Андреевич отправился в Гавриков переулок с газетным свёртком под мышкой, своим взносом в родовую грибницу – год голодный и поминок не собрать.

В воскресенье, наконец, все собрались дома за обедом, разве что позже обычного, почти под вечер. У Агнии сегодня свободный день, утром она ездила к Красным казармам, днём созванивалась с Евлампией, Илюша обращался с запросом в Моссовет – ни-че-го. За обедом мрачный Грибов немного разговорился про похороны и панихиду, про место на Преображенском погосте, недалеко от усаженной молоденькими ёлочками могилы Агнии-старшей. Выслушал дочкины волнения – пропали из газет объявления о регистрации офицеров. Но тоже не знал, к чему отнести, – хороший ли то знак или дурной. Досидев до начала пустого разговора Таси-Козочки с Макриной Фелицатовной, раскланялся и прошёл к себе в кабинет.

В столовой мягко горели бра, по двум концам стола холодели потушенные керосиновые лампы, в любой момент готовые вспыхнуть на замену гаснущим от то и дело скачущего напряжения люстрам. Доедали рыбный пирог, допивали чай с грушевой пастилою. Белая крахмальная скатерть без единой складки и пятнышка, привычный фарфоровый сервиз из орехового буфета, любимое яблочное варенье с корицей. Макрина Фелицатовна может гордиться соблюдением столового этикета: ей пока удаётся удерживать дом по-прежнему, хотя ощущается скудность блюд – гуляш вон из костей, да и чувствуется подспудное сопротивление прислуги.