Книга Верхние и нижние, страница 159 – Галина Калинкина

Вырожденцы не всегда глупы, даже способны и даровиты бывают, но ум их практичный, бессовестный, выгоду ищущий, ум непостоянного тока. Отравление властью проступает когда в порочности и растленности на лице, а когда через дикое одиночество, через несчастную старость, брошенность, через внезапный паралич, через банкротство или ограбление, а когда и через крах карьеры, через предательство ближайшего окружения, через ненужность той диктатуре, какой присягал и приспешничал. Почему такое? Потому что за всякое попрание маленьких частиц совести, данных в дар, в аренду, распихнутых в человечьи сердца, Наблюдатель Совести спросит. За всякое. И если ты даром совести не воспользовался – беда твоя.

Удачливее ли не сдавшиеся, не примкнувшие, не сменившие Евангелие на партийный билет? Не уверен. Но у них лица чище, старость – в семье, краха карьер нету, потому как от власти не брали и карьер не делали. Они неудачливы, не обласканы. Но они счастливее.

Устаёшь от нынешней камарильи. Что может противопоставить отдельный разумный человек разбушевавшейся стихии? Кажется, жизнь проплывает мимо тебя, ты смотришь на неё, как на кораблики в водах Яузы, а потом что-то тёмное закрывает тебе обзор. Возводится мрачная кирпичная стена на месте ясного простора мысли и веры, а тебе говорят: «Это для твоего же блага». «Но почему не спросили?» – интересуешься ты. «Не требуется, – говорят. – Мы меняем реальность, а ваше частное мнение нас не интересует». Так и в гроб положат без твоего на то согласия. Ложись, человек прошлого, мы и гвозди приготовили – вот, гляди.

Всю неделю Лампа и Агния пытались что-то разузнать об узниках Лефортово. Агния через день, в свободное от службы в госпитале время, ездила под стены Алексеевского училища, там всякий раз толпились всё прибывающие на перепись офицеры и родственники задержанных. Ползущие один за другим слухи повергали их в ужас: священника привели, летучий отряд кожаных прибыл, выстрелы – вон птицы как взвились. Неведение о близком обычно ужаснее тех событий, что происходят с ним на самом деле. Воображение ожидания рисует искажённую картину, которая зачастую не совпадает с действительностью. И только в самых редких случаях не получается предположить страшнее, необратимее того, что потом приоткрывается.

В какой-то момент к очереди, где Агния слушала пересказ ночных событий, вдруг подошли двое прапорщиков. Возбуждённо перебивая друг друга, стали рассказывать обступившим их офицерам, что через пробоину в стене, оставшуюся с октябрьских боёв прошлого года, им удалось разглядеть кусочек плаца и нескольких стоящих там людей. Одного сумели подозвать. И офицер с той стороны на эту сторону, сторону свободы, горячо их убеждал, что его и других пленили, входить внутрь не стоит. Прапорщики и сами убедились, обойдя здание училища по периметру, что никого оттуда не выпускают. Едва офицер договорил, как к пробоине в стене придвинулся часовой и оттолкнул того штыком, затем выставил штык в дыру, но лишь раскрошил кирпич, никого не задев.

— Прочь, прочь отсюдова.

— Постой, постой, братец. Что там у вас? Долго ли держать будут? Тут толпа собралась.

Часовой быстро глянул через плечо, обернулся и зло сказал:

— Чего ждёте-то, оцепления?

И скрылся из поля видимости.