Книга Верхние и нижние, страница 136 – Галина Калинкина

В разговорах выяснилось: Зельев в чине штабс-капитана уволен из действующей армии по ранению. После излечения устроился в столице на чугунолитейный завод Сан-Галли, а потом ушёл к их конкурентам в «Товарищество Добровых и Набгольц», вернувшись в Москву. Должность хорошая, инженерная, жаль, слишком мирная, штатская. Молил судьбу ещё повоевать. И вот вымолил Переворот, большевистское восстание и социал-демократов у власти. Немногословный Чепрасов обожающими глазами спаниеля глядел на отделенного с Ртищевым и крутил в руках пустой портсигар – сигареты давно кончились, и подобное мучительное обстоятельство выводило из себя даже такого уравновешенного человека.

Ртищев узнавал новости военного мира, не имея понятия о них в своей прежней «секретарской» жизни:

— Атаман-печаль застрелился, как я слышал?

— Генерал Каледин? Ещё нынешним февралём. Не выдержала офицерская честь кромешного позора.

— Корнилов, Верховный, погиб весною.

— Да, одна граната. Одна! Именно в его комнату, и необъяснимо убила его одного.

— Про Нечаева Павла что известно?

— О, Нечаев – штабс-капитан девяносто третьего Иркутского полка… Говорят, у Капеля в Сибирском корпусе, да жив ли?

Ртищев на первом году сдружился с Нечаевым из господ старших, тот опекал его целый год до своего выпуска.

— А что Андрей Иванович – наш домовой? «Поджигатель», помните?

— Убит при штурме училища, никак не хотел уходить.

— А полковник Сыртланов?

— Преподаватель тактики? Убит в 1915-м.

— А наш училищный адъютант, штабс-капитан Корженевский?

— Пал смертью храбрых. В 1916 году на Македонском фронте. А помощники начальника жмутся сейчас по тыловым городам юга.

— Подполковник Толмачев?

— Потерял руку в 1914-м.

— А полуротный Глухов?

— Погиб.

С каждым вопросом становилось страшнее задавать следующий.

— А Мон Шер? А Зуб? А Пушка? А…

Зельев раздосадованно отвернулся. Казалось, перечислять беды нет сил.

Ртищев снова с расспросами:

— А начальник училища? Генерал Хамин как?

Отделенный во второй раз отвернулся. И надолго.

— Неужто убит?!

Отделенный прищурился и зло отчеканил, тыкая Ртищева в то, в чём тот вовсе не виноват.

— Хамин – в РККА, в Петербургском Всевобуче заправляет.

— Не может быть… У этих?

— У тех самых.

Зельев с Ртищевым близко смотрели друг на друга, и из одного взгляда в другой перетекало понимание страшного, осознание приближения перелома с хрустом. Грядут события, которые перемнут людей, изменят мир их, потому тут и держат в заточении: готовят показательную перековку. Большинство окажется не готовым к ломке, уступят, поверив в светлое будущее, как коллективно поглупевшие.

Тут Чепрасов очнулся от мрачного погружения и заговорил:

— Начинали с чистой радости и вот дошли до безнадёжной печали. Эх, не видали вы, господа, как Хамин каждому отъезжающему в Действующую армию собственноручно вешал на шею именную серебряную иконку Казанской Божией Матери. По-отечески, в благословение алексеевцев. И вот военспецом во Всевобуче. Запросто наплевав на присягу.

Изместьев протянул со слезою в голосе:

— Что с нами сделают, а? А, господа? Я вот пипифаксу выменял на табак.

Молчание, слишком разделяющее на троих и одного. Изместьев, чтобы сбить паузу, продолжил:

— Господа, я на «север».

— Туда не войти, вот-вот через порог перельётся… А табак я бы ни за что на бумагу не сменял.