Книга Верхние и нижние, страница 134 – Галина Калинкина

И сдаёшься. Такому миру ты не попутчик. Миру без справедливости – ты не полюбовник и не созерцатель. А поиск справедливости, нахожу я, – чувство, вделанное в человеческий организм. И вот-вот произнесёшь крамолу: если у меня справедливости не будет, пусть и мира такого не будет. А всё же, всё же… не произносишь.

Существует такой феномен, какому разгадка пока не найдена. Ниспровергатели-экспериментатели, реформатики-испытатели, отворители кровушки знают, что собаку вешать на суку али ложку серебряную упереть в ресторане безнравственно, а те же убеждения в отношении человеков и чужих стран у них теряются. Вешают, воруют и отбирают.

И если Бог твой – лгун, сифилитик и марвихер, то тебе помирать в мире лжи и гнили. Если же Бог твой честен, строг, взыскателен и милосерден, у тебя самого есть шанс на отбеливание.

Пугают красные зарницы в небе и негаснущие красные звёзды на башнях, но что роптать на землетрясения, ураганы и циклоны. Берегите свою свечу. Не гасите лампаду. Лампады не будет? Масла не будет? Свечи не будет? Зажгите спичку, и пока она горит, успейте взмолиться к Господу со словом благодарности, что разрешил быть на Его земле. Не ропщите на события, о смысле которых ничего не понимаем.

Когда это случилось, Ртищев находился в поездке по Италии с Ильёй и Евлампией. Они задержались в Риме, договариваясь с одной из галерей о покупке двух картин прерафаэлитов. Оставались технические вопросы вывоза и доставки, а дальше домой, в Россию. И вот – обескураживающие новости октября 1917 года. Переворот. В Петербурге, а за ним и в Москве вооружённые восстания большевиков. Как можно быстрее свернули дела, недооформив всего пакета документов и оставив вопросы препровождения картин на совести и добром слове римского коммивояжёра. В Москву прибыли во второй половине ноября, когда всё было кончено.

У власти стояло правительство пролетариата. Узнавали от родных и знакомых, как тут всё шло в те дни. Говорят, Москва одними училищами и держалась, юнкерами и кадетами: кого выбили, кто сложил оружие. «Товарищей» хоронили открыто, помпезно, в кумачовых гробах, юнкеров – тайком при свете факелов на братском кладбище у храма Всех Святых во Всехсвятском, скрытно отпевая ночами по домам.

Вторая ночь Ртищева на карнизе прошла в мучительных снах. Приходил покойный отец, напоминал про заброшенную гимнастику. Мать упрекала за покосившуюся отцову оградку и торопила: «Едем, Олег, едем». Карниз широк, но короток, не вытянуть ноги. Полускрюченная поза напомнила об уюте походного чемодана-кровати, никогда прежде не считавшегося уютным. Чемодан-кровать, как и окованный вместительный сундук, полагался всякому выпускающемуся юнкеру от казны. Сундук заполнялся по утверждённому списку на выданные триста рублей обмундированием, куда входила шинель солдатского образца – на четырёх крючках вместо пуговиц, как у Государя, парадные и будничные сапоги, каракулевая папаха, суконная фуражка, непромокаемый плащ – тот самый, которым Ртищев по дороге сюда прикрывал мундир, а теперь пихал то под голову, то под бок, – двубортная кожаная куртка, две пары перчаток, китель с шароварами, две гимнастёрки, походное ременное снаряжение, свитер козьей шерсти, по две пары суконных и галунных погон, три пары нижнего белья, дюжина носовых платков и полотенец. На выданные вдобавок сто рублей юнкер-выпускник обязан приобрести револьвер, шашку, компас и цейсовский бинокль. С таким приданым каждый выпускник корпуса выходил в офицеры. Юнкера горячо обсуждали, где достать хорошего сукна диагоналевые шаровары с кантом, как нашивать золотые галуны на погоны, можно ли «Цейса» с объективом Тессара выбрать по каталогу или непременно ощупать и проверить, разглядывая барышень на бульваре рядом с магазином оптических приборов. Помогали друг другу советом и делом, первогодков журили за складочки на галифе – имеют право, они-то ведь сами уже господа старшие.