Книга Голое поле, страница 94 – Галина Калинкина

Крупные капли дождя из налетевшей черной тучищи больно защипали кожу. Ветер погнал с верхотуры церковной горки вниз так, что ноги заплетались; забило, затрещало над головой. И ливень внезапно обрушился на низину как вода с мельничного колеса: стеной, с необоримой силой стихии. Тут же стемнело, будто последнюю лампаду задули. Родион мокрый вбежал в весовую. Весовая освещалась лишь на миг, когда выскакивала молния, будто черт чиркал спичкой. Застучало мельничное колесо, кто-то запустил механизм. Приподнялся на мешках: да как такое возможно? И запускать не время, и слышать колесо отсюда – исключено. Далече, да и шум дождя перебивает. По лицу словно касание прошло. На щеку подул кто ласково. Да что за шутки! Взглядом в темноту таращится, а не разглядеть ничего. Вспомнились разговоры в очереди на помол: ичетики^[42] мельничные, кого напужать хотят, того ласкают пушистой рогозиной. Вроде и не робкого десятка, а пробрало – неловко перед собой даже. Дверь сызнова туда-сюда с хлопками, хлещет дождь неостановимо. И мельница стучит. А голоса из очереди талдычат: купец в тайный сговор вступить должен с нежитью, согласиться на нечаянную смерть молодой души заради меленки.

В новом всплеске света молнии и под сильнейший близкий треск над головою, словно и крыши в весовой нету, увидал перед собой ноги болтающиеся. Сглотнул крупно. Бросился в темноте вперед, наткнулся на тело подвешенное. Грохот грома запаздывает, но всегда так внезапен, сердце ухнуло. И в следующий светлый миг разглядел перекошенное лицо мальчишки-артельщика, язык набок. Ухватил за ноги, искал ботинки, а нащупал голые ступни, ледяные. Бросился сваливать мешки в кучу, ровно там, где болтается тело. С трех не достал до балки, с пятого мешка взобрался, стал веревку резать ножом. Тело упало на мешки с мукой мягко, неслышно, как куль. Прислушался к чужому сердцу, стучит слабо, заметался, что дальше. Казалось, кто-то смотрит на него и потешается беспомощностью. Схватил длинное нескладное тело на руки, потащил к дверям. Тяжко, не поднять на холм. Вернулся, уложил мальчишку на мешки. А сам бросился под ливень и что есть мочи взбирался наверх, не обращая внимания на молнии, грохот грома, жидкую грязь на скользкой глине холма.

В селе сразу за маслобойней увидал огоньки лекарни. Не спят! Всполошил фельдшера, еле выждал, пока тот наденет калоши и макинтош. Вдвоем, никого более не сообразив захватить, понеслись улицами села, обгоняя друг друга, с холма пришлось съезжать на четвереньках, потоком шла вниз вода. Первым влетел в весовую десятник, за ним дошагал, хрипя и харкая на пол, фельдшер. Бросились к мешкам. Тела мальчика не было.

Утро над Подколозным стояло перламутрово-нежное. Дождь ушел сквозь песчаную почву, как и не было топи. В глинистых низинках набрались лужи и болотца с рогозом по краям знатно пополнились водою. Едва развиделось, подняли мельника. Тот ночью уходил в село, а вернулся лишь под утро, сердился, что подняли, ничего не видел и мельницу ночью не заводил. Сторож все повторял, никак не мог десятник в весовую зайти, дверь весовой с вечера заперта, сам проверял. Сторож и слышать не хотел, что просмотрел, поминал ичетиков и крестился. Родион думал, его самого на смех поднимут с поднятой напрасно тревогой. Но Крахмалов и мельник восприняли рассказанное куда как серьезно.