Книга Голое поле, страница 81 – Галина Калинкина

— Я краснею от жары. А впрочем, легко краснею от смущения. Иной раз сама себе придумываю причину, о которой мой собеседник и догадаться не мог. А я, пожалуйста, мысленно наговорила на себя и пунцовею как мальва. Удов тоже будет. И тут действительно есть некая тайна. Но не та, какую вы рисуете. Просто Валентин хочет примирить Удова и Тулубьева.

— Так тройственный союз потерпел кораблекрушение? Обожаю интриги. Теперь непременно буду. На чем же они не сошлись? И странно, мне Удов ничего такого не говорил. Мы встречались на поле в «Огнеславе». И я совершенно забыла о жеребьевке, не спросила его. Вот, должно быть, он надулся.

Зося расхохоталась, изображая Удова с раздутыми щеками. Засмеялась и Женя, слишком уж потешно выглядело всегда сдержанное лицо подруги.

— Там вышел какой-то конфуз… все обвиняют Удова. Но я не думаю… разве Филипп так уж виноват… Тулубьев вытащил жребий на стройку бюро вашего завода. Удов обвинил Тулубьева в подтасовке билетов, а руководство Школы в нещепетильности. Был скандал.

— Так и есть, «Гном-Рон» строит новый корпус конструкторского бюро. Удов хотел туда попасть? Да, знаешь, я снова помирилась с Пьером и скоро отбываю в Париж.

— Очень рада за тебя.

— А что за скепсис?

— Так ведь давеча вскрылось, Пьер женат и в Париже у него семья.

— Семья, положим, в Лионе. Пьер предоставил мне доказательства.

— Ты говорила Пьер – bancal.

— Да, кривоногий, да. Тут дело привычки, меня не раздражает. Пьер – хорошая партия. Пусть порядком старше, зато соучредитель корпорации. Какую бы партию я могла составить тут? С самоубийцами-пилотами? С десятником?

— Десятники тоже умеют любить.

— Твой брат ничего не умеет. Он такой, какой я не умею быть, этим мне любопытен. И в вопросах любви не сведущ. Ну, вот снова покраснела.

— Валентин умеет любить. Он с виду незадачливый.

— А любить надо уметь?

— Так же, как в любом пустячном деле: надо уметь. А любовь и вовсе не пустячное дело.

— Как умеет любить Бочинская, никто не умеет. У меня большой опыт…

Зося смеялась громко, как гимназистка, желающая обратить на себя внимание. Но едва смолкал Зосин смех, едва сходила улыбка с лица, и черты смыкались в маску, в мраморность.

— У меня есть две недели. Успею его влюбить.

— Кого? Брата? Бросьте свои шалости, не терзайте живое, Бочинская.

— Шучу, шучу, столько хлопот перед отъездом. И потом ваш брат – как дитя. Хороша бы я была, совратив подростка? Хотя не стоит разводить вокруг него сюсюк.

— Валентину сейчас трудно. Оба друга дороги ему. И я тут встаю на сторону Удова, хотя нет, и на сторону Тулубьева тоже встаю. Рассматриваю его отказ как поступок. Не каждый решился бы идти в учебную часть и просить не направлять его по жребию. Он уступил место в бюро «Гном-Рона» Удову.

— Какая ему тут выгода?

— Его обвинили в подтасовке, в сговоре с кем-то из преподавателей. Он отказался от жребия. Да представь, как обидно – обвинил друг. И Тулубьев в сердцах уезжает из Москвы. Филипп потом жалел, мол, выкрикнул в волнении, он так Валентину объяснил. Самому Филиппу выпало строить дом призрения для ветеранов войны с турками.

— Значит, Тулубьев зря сдал жребий. Так часто бывает, самоуверенный человек принимает недальновидное решение, исходя не из логики, не из пользы практичности, а из принципиальности. Принципиальность – лишняя вещь, атавизм.