Книга Голое поле, страница 77 – Галина Калинкина

Говорили в его комнате, втроем, сестра плакала, при отъезде брата расчувствовалась и поняла, что ее отношения виною разладу, но поздно. Он наговорил сестре дерзостей, мол, раньше принимал ее за умную девушку, нынче видит девицу-мещанку, потерявшую ум в любви к щелкоперу, к щегольской позитуре. Сестра снова плакала, он жалел о сказанном, но никак не мог упрятать правду в карман. С матерью стал резок. Мать казалась отрешена, сдержанна, задумчива. Ночью к нему, читавшему об устройстве дымоходов в высотных четырехэтажных домах, пришла она с голубым конвертом. Не ее холодность при расставании, а именно то, что взял те деньги на устройство новой жизни, он и не мог простить ни матери, ни себе. Твердо знал, что вернет при первой же возможности, но ничего не мог знать о том, когда такая возможность представится. И долг тяготил его. Утром прощаясь со служилыми на конюшне, увидал влажный глаз старика-конюха, совсем не такой красивый, как у саврасой кобылки, но с той же протяжной жалобливостью. Голубой конверт в кармане да на конюшне Тулубьевых высвободилось три стойла.

И лишь перебравшись в Москву, которая ближе к Зарайску и Спас-Журавне, лишь сменив три квартиры, увидав, что лето на исходе, он разгадал холодность матери, но не простил ей и себе. Понять проще, чем простить. Мать так отпускала его от себя, так провожала, а ему казалось – выпроваживала. Мать так поддерживала его мечту оставить уездный город, уйти учиться, потереться в среде деловых людей, и, может, когда-то вернуться в свой Зарайск строить дороги и дома, чтобы нынче забытый городишко снова обрел былую славу. Мать раньше его поняла, пришло время отпускать и неизвестно, придет ли время встречаться. Мать поняла, этот взрослый мужчина, со своими твердыми принципами, неудобным характером, со своей проявившейся и запульсировавшей линией судьбы, – совершенно отдельный от семьи человек, уже не ее милый мальчик. А появление в доме зятя-пройдохи – рычаг, инструмент, отмычка к следующей запертой и открываемой сыном двери.

Так в конце лета 1911 года перед Родионом Тулубьевым встала задача удержаться в Москве, так появилась Школа десятников и «бурса»^[35]. Два года упорного труда, иногда вспыхивающего лихорадкой одиночества, споров с матерью в письмах. Родион просил присылать письма до востребования и ездил за ними на почтамт. А мать изредка, нерегулярно, но вкладывала в конверт купюры. В следующем письме спрашивала, дошли ли. Деньги доходили. Он сердился и просил не высылать.

Учиться интересно, учеба гнала время, приближала час, когда он наконец сможет отдать матери за тех лошадок и за «гостинчики» в конвертах. Учиться весело, завязалась крепкая мужская дружба. Взрослая и настоящая. Сначала с Валькой Петровым, Апостолом Петром, не от мира сего человеком, а после и с Филиппом Удовым, Адонисом, красивым юношей. Им было втроем занятно и надежно. А потом он полюбил. И тогда жизнь расцвела, разукрасилась, изменилась порядком, как она меняется, для незрячего, если бы незрячий вдруг прозрел. И пусть пока ничего не сложилось у него с необыкновенной девушкой по имени Евгения, но в мире уже есть его счастье. И он стал мягче в письмах домой. И даже впервые за два года написал сестре. Пообещал приехать, взглянуть на племянника. Экзамены по десятницкому делу и учеба экстерном на архитектора забрали его с головой, не оставалось времени подумать о встречах с Женечкой. Женечка просто всегда теперь с ним, у него за пазухой, во снах. Все будничные трудности и радости вели его в большую жизнь, к настоящему делу, к профессии, к «своему кварталу и городу».