Книга Голое поле, страница 60 – Галина Калинкина

Затем я видел неудачный побег девицы, словно сцену из Толстого. Ее объятия с матерью, мужскую брань и женские слезы. Караулили? Видел венчание, зимой, в морозы. Нет, не случайное, скрытное в непроглядной тьме пушкинской “Метели”. Это венчание из тех, что гремят на всю столицу две недели, не меньше. Я видел тайные свидания, увертки, ложь, пересаживания из экипажа в экипаж, “топтуна” – бывшего служителя тайной полиции, следившего за юной женой по научению новоиспеченного мужа.

Я видел, как сошлись. Отсчитали тридцать шагов. Раннее утро на Крестовском острове расстреляно из револьверов. Первый выстрел в воздух, второй – промах. Два выстрела не причинили ущерба никому из дуэлянтов. И тогда оскорбленный муж потребовал сократить расстояние. Отсчитали пятнадцать шагов. Третий выстрел в воздух, четвертый – в цель. Наповал.

Ах, я отвернулся. Скомкал лицо в платок. Я не мог более смотреть. Я давно узнал его. А когда утер слезы, увидал отяжелевшее тело на носилках. И услыхал крики во дворце. Выскочил из секретарской – полутемная тишина. Но я же слышал, слышал, крик и мужские рыдания. Мимо меня прошел кто-то из слуг с опахалом, на ночь во дворце тушили свечи и лампады у образов. Кажется, не заметили моего перекошенного лица.

Вернулся. Передо мной неоконченная работа. Никаких монахов, Крестовского острова, револьверов. Что же? Должно быть, забылся, закемарил. А вы замечали, противоречивость снов не подлежит никакой логике? Кого я обманываю?! Никаких снов, все видения наяву. И мигрень тому свидетельством. Уселся за конторку, ноги поставил на корабельный сундук, взялся за ручку. И снова тяжелеет затылок и чешется висок, словно кто в него уставился пристальным взглядом. Чуть скосил – они, монахи. И я снова все вспомнил. Расстрельное утро. Тридцать шагов, пятнадцать. Четвертый выстрел.

Так принял кончину молодой человек, дипломированный юрист, театрал, музыкант и литератор, старший отпрыск князей Ю., долженствующий унаследовать за матерью княжеский титул. Сбылось “проклятие дома Ю.”. Черта у двадцати шести лет, непереходимый порог у наследников мужского пола. Рок. “Роков”.

Все взбунтовалось во мне, неужто им, родителям, трудно обойти правила и условности, невозможно будет дать согласие на брак с той самой “неблагонадежной” барышней? Неужто трудно дозволить сыну наиграться в театр? Неужто князю с княгиней не верилось в предсказание гибели старшего из сыновей рода?

Далее даже не раздумываю, бегу, бегу к князю, невзирая на угрозу лишиться места, получить тумаков или прослыть городским сумасшедшим. Предупредить. Не за тем ли явились снова в мою каморку Хранители – чернорясочники? Иду, иду. Едва мигрень отпустит. Даже точки не ставлю, ни подписи, ни даты. Намерен продолжить после доклада князю…»

Доктор возвращался из клиники Матросской Тишины и полицейского участка совершенно вымотанным неурядицами дня. Свистнул ямщику, махнул тростью; ямщик расспрашивал дорогу, кивал, видно было, ни черта не понял и города не знает. Что их тянет в Москву? Да что спрашивать и так ясно, нечего раздражаться. Кому мир посмотреть, кому себя показать – а главная причина одна: ищут лучшего; оттуда, где хорошо, не уходят.

Раздражение сошло, когда понял, что предстоящая долгая дорога дана ему – доктору Вепринцеву, рабу Божьему Арсеньке – подумать, остыть, привести в порядок смешавшиеся мысли. Дождь лупит, сводит на нет снег. Дождь разбивает камень наста. Дождь весною насущен, необходим. Дождь разбивает твои планы. Доктор запахнул полы подбитого кенгуровым мехом пальто, поднял воротник. Слил с края котелка капли, откинулся вглубь, под козырек коляски, – тронулись. Брови и бакены, чувствовал, распушились от влаги. Когда он попадал под дождь, дочка обычно подшучивала: брови у тебя, папа, как усы Мюнхгаузена. И мысль о своем потешном виде чуть смягчила, чуть успокоила. Отдался дороге.