Книга Голое поле, страница 56 – Галина Калинкина

— На курс архитектуры останешься?

— Останусь, Валечка. У Даламанова добро испросил, раньше класса экстерном сдам. Параллельно с практикой по десятницкому делу.

— А справишься?

— Справлюсь. Чувствую в себе злую силу… неистовую…

Родион рассмеялся. По груди шло тепло, уходил озноб непогоды, расстройство невстречей. Сейчас, должно быть, и руки ее стал бы просить у Арсения Акимовича, так сосет под грудиной, да вот незадача: ни невесты, ни благословляющего.

Вслед его смеху рассмеялись и друзья.

— Вот и я ощущаю в себе что-то подобное… Как ты сказал, неистовую силу? Да, да, но не злую. Я – добрый, в отличие от вас, господин без пяти минут архитектор. Филипп Удов не может быть злым. Я имею шарм и анатомически ладно скроен, порода такая. Меня природа создала совершенным, большим и добрым. Я – кондиция и даже сочувствую тем, кто не красив. Как живется им?.. Трудно живут, добиваются. А мне часто на блюдечке достается.

— Сомнительное очарование, опасное, – хмыкнул Родион.

— Однако развязался у тебя язык. Ты и вправду, Удов, ладно скроен, залюбуешься: так все в тебе гармонично. Заразительно обаятелен. Румянец вон во всю щеку. А у Тулубьева ямочка на подбородке – признак твердости характера. У меня же бледное лицо и безвольный подбородок, я не умею шармировать^[25]. Ты говоришь то, что и сам я про вас думаю. Вам обоим учеба просто достается. У меня же долги… по этой… Филипка помочь обещал. Хотя он большей частью в «Огнеславе» обретается.

— И грезит о золотых эполетах. Разве десятником не престижно быть? – встрепенулся Тулубьев. – По моему разумению, как дело делаешь – вот что важно. Понятно, что за десятником закрепилась дурная слава. И горласт, и разухабист, и нетрезв, и матерится знатно. А мне кажется, можно в работнике видеть равного человека, а не батрака. Отказаться от дурных правил собирать мзду в собственный карман. Мол, не дал десятнику трехрублевочку, так и наряда не будет тебе впредь. Поборы это неправедные. Десятник горазд обещать в трактире, а, протрезвев, норовит обмануть, потому как знает – на его стороне сила: дать, не дать работу поденщику и сезоннику.

— Да вместо нас хоть собак поставь, а нерадивый не сдвинется, – возразил Филипп. – И равного себе в каком-нибудь пьянице Никиче или Силыче я видеть не намерен. Это и не по-светски, и не по-Божески.

— Погоди, – Родион развернулся всем телом к Удову, – значит, ты считаешь, мы лаяться на стройке должны, погонять плетьми, как погонщики?

— Да я так же, как все… И Даламанов твой про культуру разговора на стройке весь год твердит. Я в надсмотрщики не метил, но трудягу нужно в ежовых рукавицах держать. И выбор, кому какую работенку подкинуть, у мастера, у десятника. Не ровен один каменщик или укладчик другому, конкурс между ними, состязание нужно поддерживать. Рублем манить, переманивать.

— Никакого рубля на стройке. Ну, вернее, не через руки десятника. А то прилипнут деньги к ладоням, – продолжал свою линию Тулубьев.

— Ты на мои ладони намекаешь? – уточнял Удов.

— И на твои.

— Вы чего, Тулубьев, огрызаетесь? Я и поводу, кажется, не давал, – Филипп глаза сощурил и заговорил медленнее, цедя слова. – Ссоры ищете? Чем обязан? Десятник тарифы ставит, сетку оплаты разбивает, учет ведет, кому как не ему средства в руки? Заказчик далеко, десятник – вот он, тута. Работник в десятника как в Илью Пророка должен верить.