Книга Голое поле, страница 187 – Галина Калинкина

— Подмяло!.. Эх, горюн…

Но чем дело кончилось, они узнать не могли. Женя, дрогнув, запретила себе что-то решать окончательно, будто ее сомнение еще может повлиять на чей-то выбор. Окончательно все решено без нас. Поезд набирал ход. Вся страна набирала.

Когда осталась одна, Женечка, не чувствуя облегчения, а напротив, ощущая резкое одиночество, вспоминала, как Валентин говорил о десятницком братстве, что в любом незнакомом городе в случае стесненных обстоятельств тот мог отыскать местного десятника и получить приют, заручиться поддержкой. За то и стала держаться, памятуя о папиной профессии. Все время ее продирания на юг приходилось искать приют в лазаретах, больницах, карантинных изоляторах. В каждом новом городе, куда добиралась, она просто приходила в тамошнюю амбулаторию, медпункт, санчасть, говорила, что дочь московского доктора-психиатра и готова помогать персоналу. Принимали с удовольствием, без всякого недоверия, расспрашивали о Москве, но больше просто радовались свободным рукам, в которые можно вложить ворох несделанного по уходу за больными. Охотнее брали в анатомический театр, в «мертвецкие» при лечебницах; там, где в теплом закутке при «леднике» с трупами ночевали сторож или санитары, находился и ей угол. Иногда на ночевках в «мертвецких» она встречалась со «странными глазами», но ее таким не удивить. Сама же словно погрузилась в анабиоз и следовала одной мысли: добраться, добраться. Сносила, принимала, терпела в счет будущих ужасов, какие могли настигнуть и на которые нужно будет найти силы.

При контакте с инфекциями и заразными больными Женю нигде не нагнала болезнь. Она вовлекалась в чужое житье и привыкала к чужой жизни, никак не желая делать своею. Видела бы ее сейчас та сестра милосердия, Валентинова «зазноба», удивилась бы, как прежняя белоручка-кисейница и уколы ставит, и стирает гнойно-кровяные бинты, и судна выносит из-под лежачих. Отстиравшись от поездной воши, выяснив, куда ходят поезда с тутошнего вокзала или полустанка, заработав на билет и накопив провиант, она прощалась и перебиралась в следующий город ближе к югу, говоря на прежнем месте работы, что возвращается к себе в Москву. Таяли сбережения, менялись документы; выписанные ей в одном пункте проездные и подорожные в другом силы не имели. В поездах пришлось привыкнуть отстаивать свое место, выглядела как алфёровка^[51] и все не могла обучиться ругаться, как списанный на берег матрос.

Часто терзал страх, что ссадят с поезда, в который с таким трудом добыты билеты, и отправят обратно. Кто ссадит и кто отправит, не представляла; всюду начальники один грознее другого. Но бояться всех невозможно. Теперь нет длинных веток, одни перебежки. Умоляешь своего Бога: будь милосерден, не наказывай. И вправду, минует наказание. Все, что хотел узнать про тебя Бог, узнал. Настает Его равнодушие. Стало быть, ничего не настает. До поры, как снова наказать захочет.

В пути нагляделась всякого, иной раз веки бы прикрыть и не видеть падения человеческого. Сон, дурной сон… Всюду Не-Бог, в теплушках, в товарняках, на дрезинах, в служебных летучках, в кабине машиниста несущегося под откос поезда, пущенного как брандер.

И все-таки добралась.

По приезду в Симферополь хотела тут же справиться о работе в лазарете, чтобы не сидеть у тетки на шее. Но поезд притащился ночью, станция забита эшелонами. Высадили на тупиковом пути. Идя через рельсы и составы к перрону – пакгаузы – наслушалась и строгих окриков часовых, и похабных словечек в спину. «Коль славен» здесь не играют. Все больше Интернационал и Марсельезу. И пошлые частушки, от каких зардеется девичье лицо, даже если изо всех сил делаешь безразличный вид. Скитальческого вида семейная пара, следующая на подводе в соседний с Партенитом Куркулет, подрядилась незадорого довести до места. Осторожности ради Женя остереглась говорить, что из Оленевых, обошлось легендой «еду к тетке, из Петровых мы». И когда спустя два часа подвода выбралась на высокий косогор, им, людям с обожженными сердцами, представилась вся нерукотворная красота рассветного моря и на миг показалось – нет за спинами ни войны, ни опьяненных чужою кровью «освободителей».