Книга Голое поле, страница 182 – Галина Калинкина

На путях отхода теряли однополчан, командиров, подчиненных и надежду. На путях отхода и в боях Тулубьев чувствовал слепое, подспудное действие контузии, которая приступами выводила его из необозримости реального мира и загоняла в тесный мир, где он существовал один. Но то было не тем одиночеством, о котором часто мечтал прежде. Приступы приходили не спросясь и в неподходящий момент. Затрясет вдруг все тело, и отпустит, и вновь затрясет. Сердце забьется птахой в силках, дыхание перехватывает, лицо становится мертвецкого цвета и руки синеют. И вот тогда приходят шумы, гудение. В голове разыгрывается такой ветер, что ветра внешнего, лесного, полевого, уличного, не слышишь. На время теряешь способность с кем-либо, кроме себя, говорить. Потому что среди беспрерывного гула свой голос слышишь, а тебя не слышит никто. Жалостливо смотрят на твою увечность – глаза отводят. А бывает, он скажет что невпопад – сочувствуют: ему «который час?», а он отвечает «ел уже». В такие минуты лучше прятаться от людей, ждать, когда пройдет приступ и стихнут шумы, поднятые ветром в твоей голове. На губах застыл ужас войны, губы одеревенели.

Красное командование телеграфировало командованию белых предложение сдаваться, то ставило ультиматумы, то обещало амнистию, не желая продлевать дальнейшее кровопролитие. Но люди, гражданские, мирные, и военные, словно поддавшиеся внушению и магнетизму одной идеи, впали в ажитацию, склоняясь к единому выбору: бежать. Снимались с ялтинских, алуштинских и коктебельских дач, бросали имущество, срывались в неизвестность, вслед за ничего не обещавшим поверженным белым войском, страшась оставаться во власти обещающих пощаду и прощение победителей. Хотя объявились и те, кто втыкал штыки в землю, срывал нашивки и, принимая полугражданский вид, шли сдаваться на милость.

В хаотичных с виду потоках эвакуации, сопротивляясь обезумевшим, боявшимся быть забытыми, стройно, продуманно и разумно грузились вынужденными изгнанниками сто двадцать с лишним кораблей русской флотилии под сине-белыми полотнищами Андреевского флага. Всего одно маломоторное судно ушло без подчинения. Всего одна шхуна затонула на пути. Все остальные сто двадцать одно за другим вставали на рейд под прикрытием французских линкоров и из нескольких черноморских портов отправились совсем в другие моря.

До посадки на суда солдаты и казаки сдавали офицерам свои бебуты, сабли, шашки, винтовки, револьверы. Всюду присутствовало одно выражение: все кончено. Некоторые противились и скидывали оружие в морские воды; пучина поглощала и конскую упряжь, и седла, и затворы с пулеметов, и пушки, и пики, и мосинки, и драгунки, и штыки, и ящики со снарядами. И как в странной театральной постановке, копирующей жизнь, в последние часы исхода всюду в столпотворении шли сцены прощания с землею, лошадьми, воздухом родины. Старые и молодые плакали, целуя лошадиные морды, отпуская коня в свободный гон. В суматохе погрузки Инженерной роты Офицерской батареи Первого Армейского корпуса на канонерскую лодку «Наследник Алексей» штабс-капитан Кострицын, сухими глазами глядя в сторону, сообщил унтер-офицеру Тулубьеву, что кавалерист, хозяин карего, застрелил коня, не дававшего ему подняться на трап. Карат рухнул с пирса в ледяные вспененные волны гавани.