Книга Голое поле, страница 170 – Галина Калинкина

После явления Родиона на пороге профессорской квартиры и стычки, ничем не окончившейся, Филипп чувствовал острую ненависть к зазнайке Тулубьеву. Жаждал реванша. Они погодки и под один рост и нечего учить, как кому жить. Их противостояние не окончено. Подмывало отыскать, поквитаться. При Тулубьеве всегда ощущаешь, будто руки у тебя не мыты.

Но необходимость срочно съехать, перебраться обратно в галдарейки, ограбление удовской мастерской, хлопоты с погребением отца, исчезновение папаши – ряд обстоятельств из ряда вон не способствовали осуществлению мести. Филипп лишь сделал один звоночек, на том и остановился. И с удивлением всматривался в себя, во что-то неожиданное, не характерное ему – рубахе-парню. Теперь вместо улыбки – гримаса, вместо душевного порыва – желание разрушить, в смехе – дрожь, во взгляде – голод, в душе – готовность пойти на неблагорассудство, неблагородство, вполне понимая, как это мелочно и гнусно. Как будто лопнула та самая кора дерева, откуда появился прелестный и несчастный Адонис. Дав сигнал кому следует, он удовлетворился; досада не ушла, но притупилась.

А ненависть, более жгучую, чем к бывшему однокашнику, он почувствовал к Советам, которые не ответили ему взаимностью. Им мало оставить его банкротом, так они решили и жизнь его забрать? Обещали свободы, обещали быть его властью и вот на тебе: ощетинились и против него пошли. Политические взгляды и видение других людей на мироустройство интересовали его ровно в той степени, в какой те люди интересовались им самим. То есть ни в какой. И он собирался с новою властью идти бок о бок, мирно сосуществовать и даже выбирать себе выгоду на пути. Но почему страна, время и людишки, возомнившие себя вершителями, чего-то вдруг требуют от него? Почему выпускают свои декреты о поголовной мобилизации мужского населения от восемнадцати до сорока лет? Почему как опята в грибной год растут вербовочные пункты? Домой не попасть, не наткнувшись на новый агитационный прилавок или передвижную агиттелегу на углу, где вчера ничего не маячило. И вот добрались до его года рождения, нынче грозятся призывать родившихся в 1890 году. Таким как он, видным, рослым, крепким всегда грозит армия. Власть стращает облавами. Хилого здоровья просить у богов? Ему бы в предместья Швейцарии, на Лазурные берега, где, прохаживаясь по набережной, слышать вслед себе восторженный шепот: он, он, говорю же вам, тот самый актер, он еще возле аэроплана снимался.

В авиационное общество дважды поступали разнарядки о выделении рекрутов. Но «охотники» сошли на нет, а остальные уклонялись, глядя, чем стороны дело кончат. Временами в окружении Удова на летном поле возникали советы вроде того, что лучше бы в Красную Армию записаться добровольцем. Зачтется после. Но Филипп такой вариант рассматривал лишь как возможность с войсками приблизиться к границам. Вот ходят на фронт военно-санитарные поезда, работа несносная. Зато вовремя можно утечь, затерявшись в неразберихе: каждый санпоезд увеличивает свою наполненность на обратном пути в несколько раз. Можно, говорят, устроиться на железную дорогу в составы, что вывозят в Германию остатки пленных немцев. Но туда попасть сложнее санитарных. Доходят слухи об удачном пересечении границы и об арестах при ее пересечении без разрешений. Говорят, на один случай ареста приходится двадцать удачных побегов. Схваченных без паспортного листа не разворачивают обратно, а сажают до выяснения; на суд красная власть быстра, хоть и не всегда справедлива. В любом случае работа на железной дороге нынче выгодна: ты близок к фронту, но не на фронте.