Книга Голое поле, страница 143 – Галина Калинкина

— Зачем же отменять? Я, право, в недоумении. До оловянной ложки дошли.

— Энто вы дошли. А мы и не отходили.

— Как же мне вам объяснить? Чем больше удастся сохранить из прежнего, тем прочнее мы сами сохранимся. Инстинкт спасения бытом, понимаете?

— Ничаво непонятно.

— Экая вы упрямая. А сдается мне, все понимаете.

— Понимаю одно: ложки токма оловянные осталися. Повариха спрашивает, ужин-то куда подавать?

— Отец заночует в клинике, брат болен. А у меня нет аппетита. Ничего не надо, скажите!

Женя вернулась к брату. Валечка ждал:

— Вот что думаю. Тут у нас в Доме трезвости есть изолятор для буйных, а там в городе и стране теперь политизолятор. За три года войны с германцами Россия перестала быть цивилизацией. Больше нет милосердия, нет церкви, нет веры, нет истин. Гуманность презирают. После войны мы вошли в новый обжигающий круг – в революцию. Прошли двойную возгонку, двойное очищение – войной и революцией, но не очистились. Наступил новый круг парадоксов. Создание нового человека. Но оказалось, что люди, как некоторые вещи, не подлежат усовершенствованию. Человек иногда бесчеловечен… бесчеловек… бес-человек. Ходишь, как будто тебя вскрыли отмычкой: насильно, грубо, преступно. Ну, допустим, ты сам потерянный. А они-то рядом ходят – перепуганные. Они с перепугу голосуют «как надо», провожают кого надо цветами, идут на площади, на митинги, на выставки в манежи, говорят девизами и лозунгами. И все от испуга. Потому что боятся, что все то, чего они теперь боятся, и есть правда.

— А нам, что же, подчиниться? Или расторгнуть время? – словно сама у себя спросила Женя.

— Да, да, как точно ты сказала, расторгнуть договор со Временем. Меньшинством быть трудно, но достойно. И как же душе важно говорить правду. От лжи душа запаршивит, от правды – очистится. Души правдивые и лживые друг друга переносить не смогут. Отторгнутся, вот увидишь.

— А ведь большинству живется проще, вольготнее, сытнее. Большинству живется спокойнее, меньшинству – страшнее, так, Валя?

— Так-то так. Но спокойствие теряется у всякого принадлежащего к победившим, когда тот встречается с загнанным в угол, не сдавшимся правдолюбцем. Да встречается не на митинге, не на собрании, не в толпе, а один на один, на квадратном метре доказательности правоты. В поступке, где двое, их смертные бои и происходят. Состязание двух противоположностей. Там ложь корежится под бьющим в лицо светом правды. Там правда видимо и наглядно побеждает ложь.

— Мы с ними разделяем одно Время. Но примкнувший никогда не простит устоявшему своего падения, потому как оно подчеркивает его иудство.

— Верно, верно, сестричка. Чужой стыд за сотворенное ими они приравнивают к слабости или предательству. И стыд тут христианский, не лозунговый. Предательство ведь библейское понятие. Вот им оперируют. А до стыда никак не дойдут. Ты думаешь, я брежу?

— Ты горячишься, но это не горячечный бред. Я очень понимаю тебя. У меня самой закладывается противоречие с новой властью. Оно в бессмысленности ею производимого. Зачем отменили «Модный дом Ламановой»? Зачем памятнику Александру Третьему голову срубили? Мертвому. Валяется голова императора у Храма Христа Спасителя, и зрелище животной радости ее гильотинировавших противно. Впрочем, Валечка, трудные разговоры не облегчат твоего состояния. Попробуй уснуть, я схожу за молоком да липовым медом. И поищу коменданта, пора дом и двор закрывать. Старший ординатор увел отужинавших наверх, на вечерние процедуры. Слышишь, в гостиной тихо? Наверное, и шахматы опять разбросаны. Пойду.