Онлайн книга «Голое поле»
|
Улица-гусеница ползет, проваливаясь в низину, где встала дымка. Глухая тишина и бездыханность деревьев, приостановка времени, снижение скоростей, атмосфера невсамделишности, тумана, морока. Евгения плетется с газетами домой, голодная, и ловит себя на мысли: другими глазами смотришь нынче на встречных мужчин, не как на героев, кажется, вокруг бродят трупы. И каждому мысленно говоришь: выживи. Дома Валечка болен. Отец на дежурстве в другом лазарете, коллега его помер. Надо засесть за письмо. Валечку снова подвело слабое место – желёзки и горло. Простывал на стройке. Но больше в цехах «Гном-Рона» ему десятничать не придется. Валя сестре рассказал, здания четырех цехов промышленной зоны достроены, но словно того и ждали власти: нынче дошел слух о предстоящей национализации завода. Французов настойчиво попросили на выход, русскому управляющему Бочинскому намекнули на нежелательность жалоб и опротестования. На месте совместного русско-французского авиазавода вырастет российский завод имени Петра Петровича Шмидта. Из Школы десятников нынче сформировали Курсы земельных улучшений. Хорошо не упразднили вовсе. Без Даламанова старых преподавателей разогнали, хотя и он, возможно, не отстоял бы. Слушателями теперь становились в основном увечные воины и направленные с заводов по путевке рабочие. Дух самой Школы, когда всякий десятник знал, что в любом городе, где оказался впервые, ему будет оказана помощь местным десятником, выпускником московской Школы, пусть даже незнакомым, такой дух ушел. Пришли иные порядки. Ничего не останется родным, теплым, чистым. До всего дотронутся. Валечке не сиделось, не лежалось, ломило спину и ноги. Накинул сестрин пуховый платок и отправился к ней в комнату. Женя закинула газеты в сторону, писала под лампой, но, когда брат вошел, отложила письмо. — Ему? – справился брат. — Ему. — А от него есть? — Нету. А тебе? — И мне ничего. Женя, знаешь, с чем я к тебе? Мы оказались в новой жизни. — Вот сейчас разглядел? — Постой смеяться. — У тебя жар поднимается? В ночь всегда так. Ты порошки принял? — Принял. И лепешки Вальда сосал. Валя в доказательство погремел в кармане пижамы жестяной коробочкой. — Лепешками Вальда тут не поможешь. По-видимому, дело хуже. — Постой же, не перебивай, сестра. — Тебя качает. Ложись тут у меня. Эх, отец лишь утром явится. Как тяжко ему приходится с дежурствами и консультациями на Матросской Тишине. После кончины профессора Брусникина как бы ни осталась клиника бесхозной. Намочить тебе полотенце? Валечка прилег на диван, не снимая пухового платка, и дал укутать себя одеялом. Дрожь нарастала, должно быть, и вправду поднималась температура. Сестру вызвала кастелянша, быстро зыркнув глазами по комнате. Как уютно у Жени, свет настольной лампы приглушен накинутой косынкой. Блики играют на лице Богоматери в серебряном киоте. Шуршит ветер, застрявший в рамах. И долетают с порога вечные препирательства кастелянши с Женечкой. — Почему нынче ложку одну дали, да и то оловянную? – упрекает Евгения. — Лишние снесли на базар, – с поджатыми губами парирует кастелянша. — Бульонные достаньте, – настаивает Евгения. — Все снесли. Да и отменили нынче деликатесное и десертное. И бульонное отменили. Радость-то какая, отменили мучение мое. Ведь были ж слезы, какую подавать… не перепутать… |