Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 87 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Перемещение было между двумя точками, а всё остальное, что оставалось вне вида из окна, оставалось неизвестной землёй, пространством неизведанного. География сжималась до размера железнодорожной ветки.

Тогда, в детстве, все боялись контролёров, и когда я подрос, то всегда покупал билет.

Грея его в руке, можно было наблюдать, как безбилетники высматривают людей в форме в просвет тамбура. Увидев приближающуюся железнодорожную власть, толпа старых и молодых на ближайшей станции перебегала из недосмотренного вагона в уже осмотренный.

Это было днём, а в те часы, когда люди ехали на работу и обратно, контролёры не появлялись.

Но я помню ту гражданскую радость, когда ты был проверен и найден годным.

В волшебном мире детства книгоноши и коробейники ещё не заполонили поезда, и размеренную усталость этого пути нарушала только какая-нибудь сумасшедшая старуха, которая выкрикивала в воображаемую пустоту свои затейливые ругательства.

В другие годы продавцов стало неисчислимое множество.

Вот прошла тётка, увешанная зубными щётками, и произнесла оду чистке зубов. Потом через толпу пробрался хор мальчиков, на ходу выполняя заунывную трагическую песню. За ним следовал продавец, рекламировавший свой товар с интонацией порнографа, но это всего лишь “клей резиновый для бумаги” и “холодная сварка для унитаза”. Как я раньше любил ездить в электричках – а теперь эти зычные крики посреди вагона убивали мою любовь. И только приведёшь себя в нужное дорожное настроение, как заголосит кто-то над ухом…

Меж тем старухи рядом спорили, как сушить рубашку после купания в Иордане, а потом ехать в ней до дома.

А вот напротив меня сел нетрезвый человек с початой бутылкой пива, зажатой в руке, как граната.

Он опечалился от вида пейзажа в окне и опустил грустные усы. На следующей остановке к нему подсел красномордый человек постарше. Из кармана у этого человека текло пиво. Усевшись, он извлёк оттуда точно такую же, как у первого, бутылку. Даже уровень жидкости был в них одинаковый. Краснорожий достал кроссворд и, задумавшись, произнёс в пространство:

— Рассказ Гайдара “Голубая…”… А?

Грустноусый поднял мутные глаза.

— На букву “ч”…

Грустноусый уверенно сказал:

— Голубое чмо.

И они оба задумались над жизнью.

Была настоящая осень – бессолнечная и холодная.

А в другой год осень была слишком сухой и солнечной – становилось даже неловко, страшно, как в предчувствии беды.

Но вот краснорожий выпал на какую-то неизвестную платформу.

Грустноусый попробовал заговорить со мной, но разочаровался и уснул.

Времена года в памяти тасовались, как колода карт. И не поймёшь, что было за окном: лежал ли в полях снег вперемешку с травой, парил ли пейзаж под кулинарной крышкой неба.

Багрец исчез, и осталось в лесах только тусклое золото. Мы двигались сквозь вихрь сорванной листвы.

Сойдя на своей станции, я всегда заходил в магазин. Днём его наполняли бодрые дачницы, а вот без четверти одиннадцать туда стекались особые магазинные люди, похожие на пазолиниевских уродов с мятыми лицами.

Главным деревом на нашем участке были яблони. Дачные яблоки нарезались дольками и, заполнив собой трёхлитровые банки, перемещались в погреб. К осени погреб заполнялся водой, и я, подросший мальчик в джинсах с изображением автомобильчика на толстой попе – паллиатив настоящего фирменного знака, принимал участие в ужении – яблочной ловле.