Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 85 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

В этом комментарии был удивительно точно описан образ интеллигентного дачника.

Детство моей матери было более отчётливо, будто тепло её руки, её дыхание.

Они жили на главной улице Москвы в маленькой комнате коммунальной квартиры. Однажды утром за стеной, в большой комнате, моя мать услышала утренний плач соседей и каменный радиоголос траурного сообщения.

Дойдя до всё той же Трубной мимо грузовиков и улиц, усеянных шапками и галошами, она вернулась уже в большую, освобождённую прежними жильцами комнату.

От прежних соседей-жильцов осталось лишь воспоминание да моё позднее удивление, как их многочисленная семья умещалась между коридором и балконом, оставляя свою домработницу спать в ванной, на положенных поперёк досках. Спала домработница в одежде, тяжело дыша в сени газовой колонки, висевшей на стене и похожей в темноте на самоубийцу.

Время протекало по трубам коммунальной квартиры, оно отменило раздельное обучение, школьные гимнастёрки, подворотнички и фуражки, канули в небытие кители старшеклассников, но остались дом, люстра…

Газовая колонка продержалась дольше всего, но и она исчезла бесследно.

Осталась дорога к овощному магазину за яблоками. По этой дороге, цепляя ногу за ногу, я шёл, намочив в потной ладони рублёвую бумажку. Если была зима, в рукава на длинной резинке мне продевали варежки. Так же, на верёвочке, но уже на шее, висел большой ключ, похожий на отвёртку. Сверху водружалась моя гордость и предмет зависти всего двора, от страшного полуподвального подъезда домоуправления до гаражей в другом его конце, – лётный шлем с меховой подстёжкой, чёрный и блестящий.

Всё было подвешено на верёвочках, всё двигалось, подобно маятнику, возвращаясь от зимы к зиме, от одного дачного сезона к другому.

Пока до лета было далеко, приходилось привыкать к магазинным яблокам.

А в апреле, чуть только сходил снег, мы отправлялись на дачу.

Дача не была дачей. Я катал это слово на языке, и оно мне не нравилось. Официально всё это называлось “садовоогородническое товарищество” – но это слово мне не нравилось ещё больше, хотя многие годы рядом со сторожкой висел жестяной лист, на котором были обозначены нормы сдачи государству садового урожая.

Никакой дачи не было. Дачи полагались генералам или академикам. Как раз чуть дальше, за железной дорогой, стояли знаменитые дачи Большого театра. А то место, где я провёл детство, называлось “садовые участки”. На них было запрещено строить дома, в которых можно жить зимой.

Но новые жители были инженерами. Они делали самолёты – не штурмовики, подобные тому, что летел за лесом на своём постаменте, а лучшие в мире истребители. Они знали, как преодолевать трудности, и если уж покоряли законы аэродинамики, то могли приноровиться и к законам власти.

Зимний дом от летнего отличала печка, и советские инженеры тут же сконструировали разборные печки, которые можно было убрать на лето, когда ходили проверяющие. Эта, уже прогоревшая в боку, печка прослужила лет шестьдесят и только ныне исчезла в пасти грузовика сборщиков металлолома.

Так что на участке в восемь соток стоял типовой домик с верандой, полторы комнаты.

Пространство вокруг проросло русскими национальными деревьями, под которыми время от времени обнаруживался подберёзовик. Домик двигался, грунтовые воды медленно оборачивали его вокруг гигантской берёзы. Если бы не эта берёза, то тщедушное строение давно уплыло бы за пределы забора.