Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 52 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

После переезда книги не сразу начинают с тобой говорить. Им неуютно без привычной пыли, они долго обживаются, привыкают к новым соседям. Нужно устраивать их жизнь заново, вопрос за вопросом.

Новая полка будет посвящена соседям по “Аллее мрачных классиков”: на ней любимая с детства “Кондуит и Швамбрания” Льва Кассиля встанет рядом с книгами Катаева. Тут “Алмазный мой венец” и “Цветик-семицветик”, а за ними – только что приобретённая “Чукоккала” и зачитанный “Мой Уитмен” Чуковского. Затем – “Записки об Анне Ахматовой” Лидии Чуковской и трёхтомник Анны Андреевны. Хорошее начало, надо идти дальше. Знакомые слова пересекаются с переделкинскими дорожками, образуя новую карту места. Переделкинский ландшафт начинает превращаться в текст, строчки наслаиваются, уплотняются, сжимаются в один сплошной забор из обложек. За заборами начинается Лимб, в котором пребывают и дома, и их прошлые жители, и деревья, посаженные ими.

Тут на окнах по-прежнему задёргивают шторы, не спят ночами, прислушиваясь к шуму колёс, закапывают книги, сжигают в голландках рукописи. К этим призракам невозможно приблизиться: они молча делают шаг назад, медленно убирая протянутую руку за спину, и растворяются в тяжёлом сумраке, сквозь который не пробивается летнее дачное солнце. В Переделкине становится холодно и одиноко, как на фотографии с улицы Павленко, где Александр Афиногенов стоит у своей дачи среди чахлых саженцев клёна. На эту дачу давно не приходят друзья, ведь после того, как началась кампания против РАППа, с ним почти никто не разговаривает. А он ежесекундно ждёт ареста. Голова вжата в плечи, взгляд потуплен. Он уже всё объяснил воображаемому прокурору в своём дневнике, а вслух сказать совсем некому. В этом Переделкине слова застревают в горле и начинают душить. Здесь задыхается затравленный поэт, чья жизнь и смерть навсегда делит местных жителей на два непримиримых лагеря. Путь по этому Переделкину надо пройти до конца, и дорога лежит через поле, которого больше нет, на бывшее сельское кладбище.

На могиле Пастернака свежие цветы. Я поднимаю голову и вижу свой сон: тонкая золотая полоска очерчивает большое облако между наклонившимися ко мне деревьями.

Птенчик окреп и подрос, начал прыгать по комнате. Мне приходится искать для него насекомых и учить его летать. Теперь у него есть имя – Левкорней, есть привычка сидеть у меня на голове, пока я читаю на террасе.

В пять часов я пью чай с цветами шиповника, в семь растапливаю берёзовыми дровами печку, в девять ложусь спать. Дни стали длинными и тягучими. Тихо так, что слышно, как по дорожке ползают улитки. Я в своём Лимбе читаю и разбираю по строчкам историю посёлка. Думаю о том, какая может быть новая глава у этой истории. И не подозреваю, что уже завтра войти в дом я не смогу.

Моё мгновение кончилось, конечно же, внезапно. Сколько оно продолжалось: месяц, полгода или всю жизнь? Дом попросили освободить. И я освободила: от книг, своих воспоминаний, от буржуйки и аптечки, от подушечки и кресла. Бабушкин буфет выносили последним: его поставили напротив дома, и я долго прислушивалась к их немому диалогу. Потом я открыла клетку птицы и выпустила её в лес. Левкорней сел на ветку дуба, прижавшегося к ржавой крыше, что-то крикнул и улетел.