Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 75 – Лиссбет Котцова

Не сильный. Тонкий, холодный, настойчивый. Он стекал по чёрным стенам крепости, смывал копоть после пожара, собирался в трещинах двора и тихо звенел в пробудившемся фонтане. Дом слушал дождь с таким вниманием, словно каждая капля приносила новость из прошлого.

Я сидела в комнате Тамары над дневниками.

После ссоры с Тариэлом хотелось спрятаться.

Глупо, конечно. В Шавцихе не спрячешься по-настоящему: стены слышат, пол помнит, двери скрипят с таким видом, будто осуждают. Но восточная башня хотя бы не задавала вопросов вслух.

Передо мной лежали тетради Тамары. Часть я уже читала. Часть нашла только утром — за тайной панелью в ножке письменного стола. Шавцихе сама подсказала: долгим, нетерпеливым стуком в дереве, пока я не сообразила провести пальцами по резному узору.

Теперь на столе было семь тонких дневников.

И один — перевязанный синей лентой.

Я не сразу решилась открыть его.

Не потому что боялась тайн. После Совета, источника, яда, пожара и ссоры с умирающим драконом страх перед чернилами казался роскошью.

Но синий цвет…

Слишком похож на ту печать, о которой говорил Темур. На отчёт лекаря. На то, что Тамара успела бросить в фонтан перед тем, как Кетеван выжгла её из собственной жизни.

Я коснулась ленты.

Шавцихе тихо вздохнула.

— Это важно? — спросила я.

Дом ответил каплей воды внизу.

Да.

Я развязала ленту.

На первой странице не было даты.

Только одна строчка:

«Если я забуду — пусть дом помнит».

У меня похолодели пальцы.

Я начала читать.

«Сегодня я поняла, почему женщины в нашем мире так часто молчат. Не потому что им нечего сказать. Потому что правду нужно не только произнести — её должен кто-то принять. А если рядом нет никого, кто готов принять, правда возвращается внутрь и начинает гнить».

Я закрыла глаза.

Тамара.

Тихая, покорная, удобная Тамара, которую все считали слабой.

Как же много в ней было невысказанного огня.

Я читала дальше.

Записи шли неровно. Где-то — сухие факты: даты, имена лекарей, странные изменения в источнике. Где-то — обрывки боли.

«Я не сказала Левану сегодня. Он был уставший. Рядом сидел его дядя. Они говорили о северной границе. Я вошла, и оба замолчали. Почему я каждый раз чувствую себя просьбой, которая мешает важным делам?»

Дядя.

Я задержалась на слове.

В прошлом воспоминании у Левана был советник в тени. Мужчина с перстнем. Но лицо скрывалось. Дядя? Глава старшей ветви? Или Тамара просто писала о ком-то другом?

Я перелистнула.

«Кетеван снова была во дворце. Она положила руку на мой живот и сказала: „Вы бледны, княгиня. Надеюсь, это не дурной знак“. Я не говорила ей. Никто не знал. Никто, кроме лекаря. Откуда она смотрела именно туда?»

Сердце начало биться чаще.

Нет.

Не может быть.

Я перевернула ещё страницу.

Чернила здесь были размазаны, будто Тамара писала мокрыми пальцами.

«Я беременна».

Всего два слова.

И между ними — целая жизнь, которую у неё украли.

Я сидела неподвижно.

Ни слёз. Ни крика.

Только пустота, такая глубокая, что в ней было слышно, как дождь бьётся о стекло.

Тамара была беременна.

Не «могла быть». Не «лекарь ошибся». Не очередная ложь Совета.

Она сама знала.

Она писала это своей рукой.

Я провела пальцем по строке, осторожно, будто могла причинить боль бумаге.

— Бедная ты, — прошептала я. — Бедная, сильная, одинокая ты.