Книга Нино и её призраки, страница 74 – Анна Теплицкая

Дядю Ии звали Дато. Он был убит своими же еще в тысяча девятьсот девяносто четвертом. Именно поэтому Беридзе переехали из Тбилиси в Петербург, путь обратно им был закрыт. Дядя Дато был членом мхедриони — мрачной и серьезной группировки, которая в свое время потрясла все Закавказье. Взрослая я, немного поковырявшись в истории Грузии, знала, что мхедрионцы — это жестокие и беспринципные грузинские националисты, но тогда, в Ийкиных рассказах, они представлялись мне чуть ли не рыцарями, которые сражались за свою страну и защищали исторические земли. Я представляла, как дядя Дато скачет на лошади по всей стране и поражает врагов мечом. Не знаю, ездили ли мхедрионцы на лошадях, видно я так интерпретировала название группировки (с грузинского оно переводилось как «всадники»). В моих фантазиях он был похож на младшего брата — Гелу, только более опасный, его волосы развевались на ветру, брови нахмурены, губы сжаты, медальон со Святым Георгием стучит в грудь. Вот, мечтала я, он находит меня, турецкую пленницу, привязанную к дереву, освобождает, и мы занимаемся любовью несколько часов на одной из вершин Ушбы. Я твердо решила: когда у меня появится сын, я назову его Дато.

Ах ты, маленькая извращенка, подумала я. Ну и мысли у пятнадцатилетней! А ведь это значит, что взрослые сердитые мужчины уже тогда вызывали во мне трепет. Похоже, что именно в этом году я вдруг влюбилась в Гелу без памяти. Может, в этом виноваты Ийкины рассказы или мои гормоны, не знаю, как это могло произойти. Сначала об этом не догадывалась. Я вдруг просто захотела оставаться у Ии все чаще и чаще, предпочитать домашние посиделки уличным вылазкам, и только когда научилась распознавать его тихие шаги и вздрагивать от них, я поняла, что попала.

Для меня Гела был совершенно недосягаемой величиной, полумистический, окутанный таинственной завесой, уходил и приходил, когда хотел, мог исчезнуть, а потом появиться через несколько дней, как ни в чем не бывало. Его авторитет был запределен, даже Ия не знала, чем он занимается: похоже, они с моим отцом крутили какие-то нелегальные делишки, но ни Лейла, ни моя мама об этом никогда с нами не говорили. Он представлялся мне буквально образцом мужественности. Имя «Гела» значило «волк», и он был на него похож и внешне, и повадками. Чертами он напоминал Арчила Гомиашвили, только, как мне казалось, был еще красивее: волнистые волосы, бакенбарды, спокойный уверенный взгляд, жесткий, но с пробивающейся мягкостью, когда он смотрел на своих, бровки домиком, легкая небритость, ямочка на подбородке. О своих чувствах, которые я старалась дисциплинированно держать в себе, не знал никто. Особенно я боялась Ию. У нее были напряженные отношения с матерью, но все равно мне казалось, что ей эта моя история не понравится.

Я решила позадавать себе вопросы, как посоветовал Николай Васильевич. «Зачем мне было попадать в этот эпизод?» — послушно спросила я себя и тут же ответила: «Чтобы я вспомнила, как это — влюбиться в когото до безумия». Да. Мне нужно войти в это состояние. Для чего? «Чтобы понять, как мелко я теперь чувствую жизнь». Мои осознанные чувства взрослой женщины не идут ни в какое сравнение с впечатлениями пятнадцатилетней девушки, ничего подобного я не чувствовала уже много лет. «О чем это говорит?» — «О том, что в пятнадцать зашкаливают гормоны». Может, после тридцати в принципе невозможно переживать эмоции такой силы? Возможно. Есть еще варианты? Если гормоны тут ни при чем, это может значить, что на самом деле я не люблю ни мужа, ни Ника, а люблю только Гелу. Что, если дело не в возрасте, а в том, что единственным мужчиной, которого я любила по-настоящему, был Иин отец? Это открытие шокировало меня. Это точно не то, чего я хотела получить от терапии.